выбьет из меня кипучую дурнину. В таком состоянии я просто опасен для окружающих. Нет у меня тормозов. И страха нет.
Надо бы сбросить пар, остановленная драка на базе только раззадорила. А сейчас уже никого не дозовешься на спарринг. Да и руки мне, вообще-то, завтра целые пригодятся.
Покатушки немного меня успокаивают. Но ещё больше греет осознание собственной правоты. Однокурсница-блондинка – настоящая блядинка.
Но день сегодня – трушное дерьмище. К моему отвращению, когда я поднимаюсь в квартиру, оказывается, что Кира там не одна. Брата я не считаю, он пока не раздражающий занудством фактор.
Вернулись отец и мачеха. Я с порога слышу голос Дины, доносящийся из гостиной. Ей вторит Лёшка.
Кира выглядывает из кухни, смотрит виновато исподлобья. Знает, что я буду злиться, что она не предупредила об их возвращении. Тогда бы я не поехал обратно.
Сестра молитвенно складывает руки. Мол, не уезжай.
То есть напряг в доме сохраняется, даже несмотря на примиряющий ужин в ресторане. Блядь.
Со стуком кладу шлем на полку и разуваюсь.
– Это ты? – отец нарисовывается за спиной Киры. Галстук ослаблен, в руках вечный стакан с коньяком. Никогда не видел его пьяным, но не уверен, что хоть раз – трезвым.
– Нежданчик, да? – скалюсь я.
– Да уж, – он хмурится.
Его щека дёргается, как это происходит каждый раз, когда отец собирается рассказать мне, какое я дно.
Услышав мой голос, выходит из гостиной Дина с Лёшкой на руках.
– Вик! – ахает она, разглядывая моё лицо. – Что случилось?
Е-ма… я и забыл про царапины, а сейчас, когда все на них обращают внимания, они словно с удвоенной силой начинают гореть и саднить. Дина сразу врубает мамочку:
– Надо сейчас же обработать…
Задрала уже.
– Слушай, завязывай с этим, – рявкаю я. – У тебя есть другой грудничок. Ты меня всего на восемь лет старше. Ты мне не мать, да и я из памперсов вырос.
– Ты как разговариваешь? – по квартире прокатывается отцовский рык.
– Как хочу, так и разговариваю, – отворачиваюсь от него и, поднимаясь по лестнице, бросаю через плечо: – Или ты считаешь, что ты поступаешь лучше?
– Виктор!
Ага, нашёл собачку.
– Кость, не надо… – вступается за меня Дина. – Оставь его. У него сложный период…
Хочется постучать головой об стену.
Не понимаю её. Вообще. Какого хрена она терпит выходки отца? Да и, собственно, мои. Иногда я специально проверяю пределы её терпения. Кира тоже не паинька. Совсем недавно, она всем в этом доме давала прикурить. Это сейчас ей интересно играть во взрослую, проработанную. Часто слышал, как Дина ревёт в комнате, но ни разу она не сорвалась. Почему позволяет вытирать об себя ноги? У неё, что, вообще нет самоуважения?
Я бы отсыпал, да не в коня корм.
Шарахаю дверью своей комнаты так, чтобы всем было ясно, что с душещипательными разговорами ко мне лезть не стоит. В спальне по-прежнему работает звёздный ночник, который мне мгновенно хочется расколотить. Мне-то не одиннадцать месяцев. Эта хрень меня не развлекает.
Расшвыриваю на столе барахло, уже слегка покрытое пылью, в поисках пепельницы, выворачиваю карманы. Мятая пачка с единственной сигаретой.
Ну пиздец.
Затягиваюсь и тут же морщусь.
Чёртова бешеная. Я теперь, блядь, Гуинплен.
И вдруг резко, как вертолёты, накатывают воспоминания.
Гибкое тело, извивающееся в руках. Оно горячее, бьётся в тисках, энергия заряжает. Даёт грува. Шелковистые волосы, попадающие мне в лицо. Пухлые искусанные губы. В ушах врубается дисторшн. Искренняя ненависть. Чистое презрение.
Всё отравила, стерва. Даже покурить не могу. Иду в ванную посмотреть, что у меня с рожей. Щурюсь от яркого света.
Зашибись.
Разглядываю следы когтей это ненормальной.
– Вик, – Кира трётся в дверях.
– Отвали.
– Давай перекисью польём, а?
– Догадываешься, что твоя подружка бешенством болеет?
– Она нормальная, Вик.
О, фак. Сколько осуждения в глазах. Она про всех своих шлюхатых подружек так говорила.
– Ну-ну.
– Не задирай её больше, ладно?
– Да нах она мне спёрлась? – изумляюсь я. – Просто сделай так, чтобы я её больше не видел.
Мы встречаемся взглядами в зеркале.
Кира, закусив губу, молчит. Опять дёргает чёлку. Явно что-то хочет сказать, но не решается.
– Ты меня поняла, Кир? Иначе я за себя не ручаюсь.
Глава 7. Тая
Подруга являет свой заспанный лик с несмытым макияжем, когда я пытаюсь завтракать. С размазанной тушью и розовыми разводами в углах рта, видимо, от какого-то красного напитка, она похожа на Джокера.
Понятия не имею, когда Катя вернулась, я так её и не дождалась. Сама сделала домашку. Вообще не уверена, что вышло то, что нужно, но уж как есть. На большее я вчера была просто неспособна.
Я полночи прокручивала в голове разные варианты нашей возможной встречи с Сашей, думала, что сказать и как, и в итоге уснула почти под утро. Ну и, что совершенно логично, проспала всё к чёртовой матери.
В универ я ещё успеваю, но времени хватает только на бутерброд и чашку кофе. Хлеб с колбасой я уминаю всухомятку, потому что растворимый кофе залит кипятком, и пока к нему невозможно даже прикоснуться.
– Ты как стадо слонов, – ворчит Катя, падая напротив меня за стол. Слабый запах перегара оповещает, что она вчера не воздерживалась.
– Ну что? Хорошо развеялась? – спрашиваю, хотя и так видно.
– Неплохо, – потягивается подруга. – Я это… капнула на твою юбку коктейлем. Там немножко. Я попозже суну в машинку.
Ну бли-и-ин.
Я так и знала.
– А почему сразу не запустила стирку? – раздражаюсь я. – Вдруг теперь не отмоется? И до вечера джинса точно не высохнет. Я, может, хотела её сегодня надеть.
– Ты чего с утра какая? – отмахивается Катя. – Наденешь другую. Да и куда ты собралась наряжаться? Опять в читальный зал? Там перспективный пенсионер-библиотекарь? – фыркает она.
– В рок-бар, – отрезаю я металлическим голосом и напоминаю: – Ты же сама меня позвала.
Иногда я не понимаю, почему до сих пор общаюсь с ней.
– Да ла-а-адно, – удивлённо тянет Катя, даже разлепляя глаза до конца. – Тогда тебе сто́ит накраситься нормально. Иначе Беснов на тебя даже и не посмотрит. Опять будешь сопли на кулак наматывать.
Как на мой взгляд, Катя не тянет на суперэксперта. Краситься она несомненно умеет, но делает
