пятки, а разум протестует: «чушь, тебе кажется, отголоски памяти…»
Я слышу её везде. В толпе, на телефоне, в телевизоре, даже Галя иногда произносит некоторые фразы таким тоном, что я замираю.
Привидения не говорят. Эля мертва.
— Да, — выдаю ровно, стараясь не выдать сбившегося дыхания. — Но сегодня приём веду я. Вас это сильно смущает?
В голосе появляется раздражение, чисто профессиональное: обычно пациенты начинают сомневаться в компетентности, стоит им увидеть, что врач моложе ожидаемого.
Я заставляю руку работать. Дописываю последнюю строчку, ставлю подпись, закрываю карту. Кладу ручку на стол.
Потом поднимаю голову. И всё.
Мир исчезает.
Передо мной стоит женщина.
Хрупкая фигура, небольшой живот под свободным свитером, руки чуть дрожат. Волосы насыщенного рыжего оттенка, собраны в хвост. Глаза живые, но испуганные.
Наверное, впервые за полгода я не способен вдохнуть. Эля.
Нет. Не может быть.
Мозг орёт, что это невозможно. Что передо мной другая. Что я схожу с ума. Но тело не слушает разум. В груди всё сжимается от боли, в горле камень.
Я быстро опускаю взгляд в карту пациента. Чернова Элина Викторовна.
Имя будто удар.
Но я читаю снова. Элина.
Даже имя схоже. Даже проклятое имя…
«— Это совпадение, — говорю я сам себе. — Случайность…»
Но разум не вызывает чувств. А сердце — да. Оно уже всё решило.
Я смотрю на неё снова.
Девушка опускает глаза, видно, как губы дрожат, будто хочет что-то сказать, но не может.
И я понимаю: не я один в шоке. Она тоже.
На секунду кажется, что сейчас стены обрушатся. В комнате густеет воздух.
Я ищу взглядом что угодно, чтобы отвлечься. Папка, клавиатура, планшет…
И вдруг взгляд натыкается на дату. Дата последних месячных.
Срок беременности. Я замираю.
Считаю в уме. Полгода. Ещё до аварии.
Тогда мы были вместе. Ещё вместе. Нет. Нет, нет и нет.
Я просто неправильно прочитал. Или медсестра ошиблась. Или это действительно другая женщина, просто до боли похожая.
Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Холодный пот проступает на лбу.
Это уже не совпадение, это издевательство.
Кажется, мне действительно пора к психиатру. Мания, галлюцинации, всё что угодно.
Я заставляю себя вдохнуть. Коротко, резко. Нужно взять себя в руки.
Я — врач. Передо мной пациентка с тяжёлым диагнозом, а не фантом из прошлого.
Меня позвали сюда не для того, чтобы видеть призраков, а чтобы спасти жизнь. Её и ребёнка.
Собираю остатки самообладания, прочищаю горло.
Голос выходит чужим, сухим, профессиональным, как я умею:
— Проходите. Присаживайтесь.
Девушка колеблется секунду, потом подходит.
Замечаю, как бережно она держит ладонь на животе, словно защищая малыша.
И где-то в глубине гулко откликается забытая боль, нестерпимая, как нож. Эля или не Эля — неважно. Сейчас я должен быть врачом.
Глава 7
Элеонора
Матвей.
Все тот же Матвей… Но уже не мой.
Только морщин стало больше, в уголках глаз царит усталость, и чуть-чуть седины на висках прибавилось. Те же движения, тот же прищур, та же слишком ровная осанка.
И профессиональное спокойствие, как у человека, который каждый день сталкивается со страхом других и научился не показывать своих эмоций.
Только вот… Будто и правда не узнал.
Он смотрит на меня без тени смятения, аккуратно протягивает руку, делая нейтральный кивок:
— Присаживайтесь.
Словно я обыкновенная пациентка. Сотни, тысячи таких.
Сердце у меня грохочет так, будто его вот-вот услышит весь кабинет.
Выхода нет. Я в клетке. Именно так сейчас ощущается пространство вокруг меня. Медленно подхожу, сажусь на стул.
Пытаюсь дышать ровно, глубоко. Не получается. Матвей листает мою карту.
Его пальцы длинные, уверенные.
Зачем-то украдкой рассматриваю его лицо.
Вот она, та же линия челюсти, те же губы с упрямой складкой. Всё тот же человек. И совсем другой одновременно. Чужой. Взгляд стал тяжелее, мрачнее, так смотрят люди, которым
пришлось пережить что-то страшное. Так ли это? Или это я хочу так думать, чтобы объяснить, почему в глазах Матвея теперь столько серости?
Но…
Взгляд вдруг цепляется за блеск на его руке. Обручальное кольцо.
Всё. Время рушится, воздух становится густым, как патока. Словно клинок вошёл прямо под рёбра.
Больно. Физически. Хотя казалось, уже всё должно было отболеть.
Он снова женился. Конечно, женился на Гале. Всё логично.
Порядочный мужчина, семья, ребёнок — он ведь всегда мечтал об этом.
А я — та, кто исчезла. Умерла. Какой смысл держаться за призрак?
Сердце провернулось, будто кто-то выжал его рукой. Заставляю себя сидеть ровно, не подавать виду.
Но внутри меня ледяной ком.
Матвей сосредоточен. Читает диагноз, делает пометки.
— Дилатационная кардиомиопатия, — произносит вполголоса. — Срок тридцать недель…
Он делает короткую паузу, будто обдумывает что-то, потом поднимает взгляд.
— У вас наблюдается одышка, слабость, отёки? Я киваю.
— Да. Особенно к вечеру. Матвей уточняет:
— Боли в груди, перебои ритма?
— Ин-ногда, — отвечаю сбивчиво, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Его голос остаётся предельно спокойным. Только мне одной кажется, что за этим спокойствием будто прячется вибрация, как будто в это спокойствие встроен ток высокого напряжения.
— Впредь вам необходимо находиться под моим пристальным контролем, — говорит он, откашлявшись. — Ваш случай сложный. Беременность и кардиомиопатия требуют слаженного подхода. С сердцем шутки плохи.
Я киваю, пытаясь не смотреть прямо. Плевать, что Матвей — мой бывший муж. Сейчас он врач. И он должен меня спасти. Свою бывшую жену. И мать своего будущего ребёнка…
— Ч-что мне делать?
Матвей берёт стетоскоп, поднимается.
— Для начала осмотр. Я послушаю сердце. И тут воздух будто исчезает.
— Да, конечно, — шепчу так, словно голоса лишили. Я поднимаю свитер наверх. Матвей подходит ближе.
Выражение лица сосредоточенное, почти холодное, словно он не чувствует ничего. Совсем ничего. В то время как я сейчас проживаю целую гамму эмоций.
Но затем я чувствую, как его пальцы дрожат, когда он касается моей кожи, устанавливая стетоскоп к груди.
Мурашки бегут по спине.
Сердце не слушается, бьётся неровно, будто прыгает в отчаянной попытке вырваться.
Ну все, сейчас оно точно остановится. Ведь так дальше невозможно…
Матвей передвигает руку чуть ниже, ловит пульс у основания рёбер…
И замирает.
На секунду тишина становится почти ощутимой.
Я вижу, как его взгляд цепляется за мой правый бок, где находится родимое пятно — тёмное, замысловатой формы, то самое, о котором он единственный знал.
Мир будто останавливается. Матвей резко выпрямляется.
Я не знаю, что делать. Смотрю на него, не дышу. Он будто бы пытается заговорить, но слова не идут.
Лицо в одну секунду бледнеет, потом темнеет от прилива крови. —
