его глазам — скорее прикончит.
«Я — твой палач, Тереза…» — прозвучало вновь в голове.
Каждое слово этого мексиканского ублюдка даже на столь любимом мной испанском языке звучало как отравленное жало, которое впивается под кожу и медленно убивает. А ведь раньше мне казалось, что испанский язык лишён жестокости, и мексиканские мужчины виделись мне исключительно в романтическом свете. Всё потому, что мой отец, по словам мамы, был мексиканцем.
Я никогда не знала его — он исчез ещё до моего рождения, оставив маму одну, с младенцем на руках. Мама редко о нём заговаривала, но, если уж решалась, то всегда с какой-то странной грустью и уважением, будто он был не просто человек, а почти легенда. Может, врала. А может, просто до сих пор любила.
С тех пор, сколько себя помню, я мечтала однажды выучить испанский — язык крови, язык тайны, язык того, кого мне так и не довелось узнать. Я учила его урывками: по песням, сериалам, со словарём в руках. И в моём представлении он всегда звучал красиво — мелодично, мягко, почти священно. Почти как молитва.
Помню, как в детстве я сидела на полу у окна в нашей маленькой пристройке для слуг рядом с домом семьи Мартинес, заворожённо слушая старенькое радио. Там часто ставили мексиканские баллады — голоса певцов были полны страсти, боли, надежды. Я закрывала глаза, и мне казалось, что однажды я обязательно поеду в ту далёкую страну, найду своего отца и скажу ему по-испански: «Я тебя прощаю».
Мама смеялась надо мной, гладила по голове и называла своей маленькой мечтательницей. А я верила, что язык, в который я влюбилась, однажды спасёт меня.
Но здесь… в устах этих людей, в этих голосах, грубых, рваных, переполненных ненавистью, даже испанский звучал как звериный рык. Он терял свою музыкальность, становился оружием. Каждое слово было, как удар. Грубое, злобное, опасное. Как будто сам язык заразился их злобой. И от этой злой, искажённой мелодии у меня внутри всё скручивалось в тугой узел.
Я была выжата досуха. Единственное, что оставалось — попытаться отдохнуть. Пусть даже в этой дыре, где всё напоминало о моём заточении. Подложив под голову онемевшую руку, я закрыла глаза и попыталась считать. От одного до ста, потом обратно. Но вместо цифр перед глазами вновь и вновь восставали эти звериные глаза, эти литые мускулы, эти почти физически ощутимые угрозы.
«Ты знаешь, кто я?..»
«Я — твой самый страшный кошмар…»
«Я — твой палач…»
— Вставай, дрянь!
Целое ведро холодной воды с кусочками льда обрушилось мне на голову, разом вырывая из мыслей и сна. Я вскрикнула, с трудом осознав, спала ли я вообще хоть минуту.
— Пошла! — зарычал громила, схватив за ворот моего платья. Он толкнул меня вперёд, пнул под рёбра. — Быстро наверх! Или за волосы потащу! Алехандро хочет тебя видеть за завтраком!
Глава 8. Евангелина
Широкую светлую палубу заливало утренним ярким солнцем. Морской бриз легонько обдувал лицо. Умиротворяющая картина, которая доставила бы мне удовольствие, не будь я сейчас затравленной пленницей на яхте, принадлежащей мексиканской мафии.
Пока меня волокли на встречу с предводителем, я успела разглядеть корабль, на котором всё происходило. Безусловно, масштабы роскоши поражали: громадное трёхпалубное судно располагало невероятной площадью и было обустроено по последнему слову дизайна и техники. Это даже не «плавучий дом», а скорее «плавучий дворец». Или крепость. Но для меня — тюрьма.
Алехандро я заметила сразу, как только мы с моим сопровождающим вышли на нижний ярус и направились к носовой части яхты. Герреро сидел, непринуждённо попивая утренний кофе. В простой обтягивающей белой футболке и светлых брюках он выглядел почти что мило и, наверное, был даже хорош собой. Бронзовый оттенок кожи, мускулистые руки и плечи, стальной пресс, заметный даже под тонкой тканью, узоры татуировок — он вполне мог бы сняться в рекламе рома или дорогих часов. Вот только я уже начинала догадываться, что зарабатывает он себе на жизнь совсем не модельной съёмкой.
Рядом с ним на лежаке загорала стройная, миниатюрная девушка — настоящая мексиканская красавица с густыми рубиновыми волосами и выразительными карими глазами. Завидев меня, она натянула тёмные очки, будто хотела спрятаться за линзами. Алехандро же, напротив, снял свои, позволив мне снова заглянуть в эти чёрные, пугающе-прекрасные глаза.
Себастьян стоял поодаль. Когда охранник вытолкнул меня вперёд, этот наглец одарил меня усмешкой — издевательской, мерзкой, словно намекая, что вчера я ему всё-таки ответила взаимностью. Вот только я-то знала, что он остался ни с чем.
— Пришла, сучка, — обронил Себастьян.
Алехандро молчал. Он изучал меня глазами, как хищник, выбравший жертву. Казалось, ещё секунда — и он поймёт, что я не та, кто ему нужен.
Молчание тянулось, душило, будто и не воздухом я дышала, а пеплом.
Мой взгляд скользнул по сервированному завтраку на столе — круассаны, джем, омлет, йогурт. Ещё минута, и я бы вцепилась в них голыми руками.
— Проголодалась, Тереза? — дробным, жестоким английским прорезал тишину голос Алехандро.
Я сглотнула.
— Я бы не отказалась от стакана воды, — прошептала на испанском, сама не веря, что осмелилась попросить.
Лицо Герреро переменилось — теперь в нём читалось изумление.
— Я же говорил, что она сносно болтает по-нашему, — усмехнулся Себастьян.
Алехандро никак не прореагировал на его слова, а выражение его лица вновь ожесточилось.
— Воды? — переспросил он. — Её тут миллионы тонн. Прыгай за борт и пей сколько хочешь.
Себастьян фыркнул, девушка захохотала. Но как только Алехандро поднялся с места и двинулся ко мне, все моментально стихли.
— Может, ещё чего-то хочешь? — он наклонился ко мне, и от его дыхания мурашки пробежали по коже. — Может, душ? — продолжал с ледяной насмешкой. — Или тебе хватило ведра, которым тебя освежили?
Запах его был резким, тёплым и пугающе завораживающим — как грозовая буря в пустыне, тёмная и дикая, от этого перехватывало дыхание.
— Или, может, постель тебя не устроила? — прошипел Алехандро. — Ты ведь замёрзла, правда? Так вот: у меня тут целый экипаж. Все готовы согреть тебя. По очереди.
Меня охватил озноб. Это были не просто слова — это были угрозы, которые он мог превратить в реальность в любую минуту.
Слёзы выступили на глазах сами собой. Я хотела закричать, что они ошиблись. Что я — не Тереза Мартинес!..
— Что же ты молчишь, Тереза? — сказал Алехандро. — На экране ты ведь такая болтушка. Или, может, ты ждёшь, когда я выставлю тебе камеру?
Он впился взглядом в мои глаза. И я с
