— Какое "волчье солнышко". А. друже? — Я погладил лобастую башку бладхаунда, лежащую у меня на коленях и пускающую слюни на колени же. — Слюнявый ты, однако, брателло.
Я встал, одновременно вешая винтовку на плечо, отряхнул ноги и потрепал вскочившего пса. Поглядел насияющую луну, прислушался к ночи, и внимательно "вслушался" в ночь. Что‑то на грани, пределе восприятия. Едва ощущается, еле — еле. Но не открываюсь, сканирую пассивно.
Ощущение здорово усилилось, разделилось.
— А вот и гостья, на дымок пожаловала. — Я улыбнулся, перекидывая винтовку на грудь, и отщелкивая клапан кобуры. — Патрикеевна, доброй ночи. — И "ухватил" попытавшуюся метнуться лисицу. — ну куда ты. Покажи личико.
Лису перекорежило, плеснуло туманом. И вот на месте лисицы стоит молодая девушка.
— А где твои хвостики, кумушка? Их сколько, пять? — Улыбаясь, я свел "ухваченные" хвосты к основной сущности. Из кустов одна за другой выходили девушки, и сливались с основой. И вскоре передо мной стояла статная красивая девушка с пятью хвостами из‑под юбки.
— Надо же, брюнетка. И хвосты серебрянные. — Я внимательно поглядел на угрюмо стоящую девушку, залитую лунным светом. — То есть, живых ты не заморочила? Не заморила?
Гулкий, утробный рык Рафаля и метнувшаяся от дальних кустов рыжая молния могли бы и напугать, но я ждал этого. И небольшой огненно — рыжий в свете фонаря лисенок завис в воздехе, а потом плавно был перемещен мною к взрослой лисице.
— Эх нихнера себе, Вась, ну у тебя и добыча. — Сонный, но с обнаженным кинжалом а правой, и со служебным наганом в левой, Мартын Сергеевич встал рядом со мной. — Надо же, сумел "прихватить", ни стрелять не стал, ни на нож не принял. Пятихвостка и лисенок. Вась, ты точно не хочешь работать в инквизиции?
— Там дисциплина слишком жесткая, Сергеич. — Настроение у меня резко испортилось, и тому были серьезные причины. — Сейчас ты не о том думаешь. Младшая — огневка! — и я потянул из ножен блеснувший в свете луны тяжелый нож некроманта.
— Нет!!! — Старшая лисица, к моему удивлению, сумела сделать пару шагов к нам, и упала на колени, когда я "придавил". — Не трогай дочь! Развей, развоплоти меня, я ее обратила, но не трогай доченьку!
— Дочь? — Сергеич удивленно поглядел на крутящуюся в воздухе, в ярости щелкающую соверщенно не лисьими челюстями лисичку. — Это твоя дочь? Век живи, век учись.
— Что ты знаешь о жизни, человек? И что ты знаешь о смерти? — Стоящая на коленях женщина выпрямилась. На ее лице двумя дорожками блестели слезы. — Ты знаешь, как больно, когда ты уже умерла, а твоя дочь плачет и кричит от боли, и зовет тебя? И ты не можешь уйти в свет, и ты кружишь вокруг задыхающейся от боли девочки, и ничего не можешь сделать? Я не поняла, как стала лисой, но сумела проскользнуть сквозь обломки, и вылизывала лицо дочки, носила ей воду в пасти. И дочь сама ушла со мной, став лисенком. И не ее вина, что она убила охотника, который всадил в нее две порции дроби. В лисичку — сеголетка!
— Это кто? — Громким шепотом спросил молодой урядник сержанта.
— Лиса Патрикеевна, кицуне по — японски. Нежить. — Сержант тоже вылез из‑под одеяла, держа дробовик в правой руке. Потер лицо свободной рукой, и подошел к нам. — Огневка, говоришь? Кончать будешь?
— Нет! Убей меня, но не тронь Таню! — Старшая вскочила, частично перекинувшись, и оскалив свои зубы. И снова, застонав, упала на колени.
— Чего медлишь, Василий? — Хмуро спросил Сергеевич, придерживая за ошейник Рафаля. — Прими на клинок, не мучь.
— Рука не поднимается, Мартын Сергеевич. Может, ты? — Лисичка упала на землю, обессилев, и обернулась в девочку максимум семи годов от роду. И хоть я знал, что ей не меньше двухсот, все равно было тяжело.
— Нет, твоя добыча. — Покачал головой старший. — Отпустить огневку мы не можем. Мы не судьи, Вась, выбора у нас нет. Хотя, у лис выбор есть.
— Предстать перед инквизитором? — Я поглядел на лисиц. Младшая переползла к матери, и обняв ее, утнулась ей в грудь. Лицо старшей уже ничего не выражало. — Патрикеевна, как твое имя?
— Полина, это мое истинное имя. Мы готовы предстать перед людским судом. — На вернувшем людской облик лице лисицы застыло спокойствие. — Готовь сосуд, человек.
— Хм… — Я смущенно поглядел на спасателя. — Мартын Сергеевич, не одолжишь флягу?
— Не одолжу. Полусотня, золотом. — Спасатель вытащил из подсумка небольшую флягу. Неброская, в простом суконном чехле. Но верхний слой серебро, внутренный медь. Причем фляга очень прочная, просто так не испортишь. — А то учишь вас, молодых, учишь.
— Но это тройная цена. — вяло попытался возразить я, внутренне уже согласившись.
— ты где‑то видишь лавку, торгующую артефактами? Не мука тебе, а впредь наука. — И я поймал брошенную мне емкость.
— Ну, ладно. — Я откупорил довольно увесистый сосуд, поглядел на лисиц.
И те, расплывшись туманом, втекли во флягу. Мне осталось только плотно закрутить пробку, и зафиксировать ее чекой.
— Ну, теперь у тебя есть свой собственный геморрой. — Усмехнулся Сергеевич, подходя к кострищу, и складывая сухие сучья в колодец. — Давайте, подъем. Раз уж встали, сварганим хороший завтрак. Все едино скоро светает.
— А почему не убили? Нежить же? — Урядник повесил на перекладину закопченный чайник. Молодец парнишка, сориентировался, воды принес.
— Кицунэ сложно назвать нежитью, Клим. — Я присел на свою лежанку, крутя в руках флягу. — Скорее, нелюдь. Мы слишком мало знаем обо всем этом еще, слишком мало информации. Кицунэ опасны, могут и убить, но обычно просто морочат — крутят. Стараются не лить кровь, хотя и при поглощении души живого становятся резко сильнее. Но это редкость, Клим. Обычно они поглощают бродячие души, всякие полтергейсты, приведения, прочие неупокои. Они разумны, у них устойчивое тело, хоть людское, хоть лисье, хотя как это у них получается — никто пока объяснить толком не может. Вообще, эти лисы стоят особняком. Да и встречаются редко, очень редко. Я и не думал, что около нас живет семья этих особей. Теперь понятно, почему с этой стороны старого города относительно спокойно, кицунэ не терпят конкурентов. Не зря у мамаши целых пять хвостов, на ее счету минимум полсотни неупокоев.
— Как понять — устойчивое тело? — Молодой урядник с опаской поглядел на мою флягу. Кстати!
— Сергеевич, держи. — Я вытащил из кошелька пять золотых дукатов, и передал ему. Один дукат равен нашему червонцу. Так что в расчете.
Сейчас народу мало, и бумажных денег почти нет. Серебро, золото, никель для мелочи. Иногда платина встречается. У меня лежат в ячейке банка несколько платиновых талеров. Точнее, целых десять, на пятьсот рублей. Плюс золотом и серебром еще на столько же. На свой дом коплю, надо свою крышу над головой, вечно у матери жить не получится.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
