Колумбия строит. Колумбия исцеляется!» И я верю — нет, я знаю — что мы, вместе, сделаем нашу родину самой процветающей, самой счастливой, самой гордой страной на этой земле! Спасибо вам! Спасибо, Медельин! Я люблю вас! Благослови вас Господь и да здравствует Колумбия!'
Отдельные эмоции на площади вливались в полноводную реку и, наконец, достигли пика. Люди кричали, плакали, обнимались. Пабло стоял, впитывая эту энергию, эту абсолютную, безоговорочную любовь толпы. Он был здесь не преступником, не наркобароном. Он был мессией прогресса, земным божеством, даровавшим им чудо. Нахлынула эйфория и в эту секунду Эскобар просто-напросто позабыл обо всех проблемах, опасностях и вызовах. Он наслаждался мгновением.
Грохот, который поднялся, был оглушительным. Казалось, сама земля дрожит от оваций. В небо взмыли тысячи белых голубей, выпущенных по сигналу, облако конфетти закружилось над площадью, а Пабло еще несколько минут стоял, подняв сцепленные руки в победном жесте, улыбаясь той сдержанной, внутренней улыбкой человека, который только что провёл пешку в ферзи в важнейшей шахматной партии.
На трибуне президент Бетанкур аплодировал вместе со всеми, но его лицо было маской. Внутри все сжалось в ледяной комок. Все эти речи об отсутствии политических амбиций… Он смотрел на этого человека в белом, принимающего любовь толпы как должное, на эту башню, бросающую вызов самому небу, на этих фанатично преданных юношей и девушек в униформе, смотрел — и понимал, окончательно и бесповоротно, что Эскобар может даже и не хотеть кресла в президентском дворце Нариньо. Он строит свой собственный дворец. Свою собственную страну. Со своей столицей — «Миражем». Со своей идеологией — обещанием рая за лояльность. Со своей армией — этими тихими людьми в костюмах и восторженными детьми. И президент существующей, законной Колумбии был здесь всего лишь гостем. Декорацией. Актёром второго плана в спектакле, режиссер которого уже давно переписал сценарий.
Это пугало — и лишь тот факт, что второго срока всё равно не предполагалось, Бетанкура успокаивал. Тем более что он уже застолбил себе местечко в истории, победив ФАРК, разгромив М-19 и став инициатором и отцом-основателем Боливарианского Экономического Содружества.
Потому что судя по тому, что он видит сейчас — выборы Эскобар выиграет легко, если захочет. Уже сегодня. И если кто-то хочет составить медельинцу конкуренцию… что ж, ему надо начинать уже сейчас, потому что в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом будет уже поздно.
Тем временем, Лина Варгас, не спускавшая глаз с Пабло, ловила каждый оттенок его триумфа. Она видела, как побледнел президент. Видела восхищение в глазах иностранных гостей, видела обожание в глазах толпы — особенно среди воспитанников его школ. В их глазах было нечто большее, похожее скорее на религиозный экстаз, чем на рациональное осмысление происходящего.
Она видела, как работает магия, которой они с Пабло управляли вдвоем: он — творя реальность, она — упаковывая её в совершенные медиаобразы. Она думала о вечерних заголовках в её газетах, о репортажах на её радио и телеканалах и была уверена, что это будет эпично. Это будет точка невозврата. И она, стоя здесь, рядом, чувствовала себя не свидетелем, а соавтором истории. Она видела поднимающийся прилив — и не убегала от него, а гребла ему навстречу, словно заядлая серфингистка.
Боялась ли она? Да не особо — скорее, испытывала чувство, сходное с чувством свободного падения. С парашютом за спиной.
Её рука инстинктивно потянулась к низу плоского ещё живота. Там уже зародилась новая жизнь — их с Пабло будущее. Он ещё об этом не знал, Лина оставила новость на вечер. Вечер дня его личного триумфа.
Их будущее было здесь, в этом сияющем городе внутри города, под сенью «Иглы», пронзавшей, казалось бы, не только небо, но и сам ход времени.
В глубине башни, в полной тишине, уже ждал личный лифт, готовый умчать Пабло на вершину его мира. Но даже там, на высоте в полкилометра, он, наверное, всё ещё слышал бы этот гул. Гул толпы, принявшей его дар. И гул тех трещин, что его собственное творение начинало порождать в устоявшемся порядке вещей.
Глава 26
Кабинет Джеральда Фосетта — одного из начальников отделов, занимавшихся Южной Америкой — был образцом холодной, функциональной эстетики. Ничего лишнего: стальной сейф, флаг в углу, большой Т-образный стол из темного дерева, на котором царил идеальный порядок, три телефона разного цвета, рядом выстроившиеся на отдельном столике рядом с креслом. Кресло, кстати, из общей картины выбивалось, будучи больше походим на огромный кожаный трон, чем на обычную конторскую безликость. Из окна открывался вид на крыши Вашингтона, серые под низким апрельским небом. Сам Фосетт, сухощавый, с сединой на висках и вечной складкой неудовольствия между бровей, кивком предложил сесть. Гордовски, усевшись на один из офисных стульев, вытянувшихся вдоль «ножки» «Т», вздохнул: сидения были максимально неудобными.
— Ну что, Стивен, — начал Фосетт, не глядя на него, перелистывая папку. — Я посмотрел твой доклад по операции «Антилопа», и с этим, в принципе, можно идти к Директору. А уже он сходит к президенту, чтобы или он, или Байден взяли хунту за яйца и посильнее сжали руки. Молодец, сделал то, что приказано.
Гордовски сделал незаметный вдох. «Как приказано». Ключевые слова.
— Свидетельства, указывающие на хунту, собраны, сэр. Хоть и во многом на косвенных данных, но цепочка выстроена, да.
Фосетт наконец поднял на него ледяные голубые глаза.
— Я давно тебя знаю, Стивен, и чую скрывающееся за этой бравадой «но».
Гордовски вздохнул. Подумал несколько секунд, а затем, мысленно пожав плечами, всё же решил сказать, хотя понимал, как его идеи будут сейчас выглядеть:
— Но я уверен, сэр, что их подставили. Эта цепочка — слишком идеальна. Как будто кто-то аккуратно разбросал крошки или кусочки паззла, чтобы мы её специально собрали по частям. У меня есть железная уверенность, что всё не так, как кажется. Особенно учитывая, что погибшие «ключевые свидетели» — это классическая техника обрыва нити, когда нить уже отвела куда надо.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.
— Подставили, — безразлично повторил Фосетт. — И кто же, по твоему профессиональному мнению, обладает ресурсами, желанием и, прости Господи, мозгом, чтобы провернуть такую операцию и подсунуть нам целую хунту?
Гордовски мгновенно уловил изменение тона начальника. Фосетт ему доверял, но… но не настолько, чтобы вляпываться в конспирологию.
— … Советы? Отличный вариант, но почерк совсем не их. Да и Андропов, говорят, дышит на ладан и больше занят погоней с за прогульщиками. Моссад? Им зачем? Французы? Аналогичный вопрос…
Гордовски почувствовал, как
