самой тяжелой советской бомбы. ФАБ-9000 сложила склон, не просто ликвидировав лидеров — она фактически вырвала у сопротивления духовный стержень. Исчезли не просто люди — исчезла аура непобедимости, развеялся миф о неуязвимости руководства, укрывшегося за кордоном. Последовавшая за этим тишина из пакистанских и американских штаб-квартир была красноречивее любых прокламаций. На смену ей пришел тревожный, прерывистый гул раздоров: споры о наследстве, перестрелки между группировками у складов с оружием, горькие обвинения в предательстве. Джихад распадался на десяток мелких, злобных джихадиков, каждый из которых с подозрением косился на соседа.
Эти раздоры и привели к перелому — не сразу, не одним днём, но постепенно и неумолимо. Именно этим научилась дышать советская армия. Она все меньше походила на великана, молотящего кулаками по скалам, и всё больше становилась хирургом, орудующим скальпелем. Точечная, методичная работа отрядов спецназа, поддерживаемых с воздуха или тяжелой артиллерией с удивительно точными снарядами — а когда на ТВД появились «Тюльпаны» с активно-реактивными «Смельчаками»…Это было очень и очень больно — когда к тебе прилетает 32 килограмма взрывчатки с совершенно смешным отклонением.
Но наверное не это, а воздух, остающийся полностью советским, был, пожалуй, самым зримым символом нового порядка. «Стингеры», появившиеся было на театре военных действий и создавшие столько проблем, фактически исчезли. Просто потому, что Израиль недвусмысленно обозначил свое отношение к подобным поставкам новейших ПЗРК радикальным мусульманам — ровным образом после того, как потерял сразу три вертолета и самолет над Сектором Газа… Учитывая, что Чарли Уилсон и Гаст Аврокотос настоять на поставках больше не могли, то самое опасное оружие моджахедов просто-напросто закончилось. Река превратилась в ручей, ставший затем ручейком, который иссяк по жарким афганским солнцем, став немым укором пакистанским кураторам и последней несбывшейся надеждой тех, кто всё еще ждал «чуда с Запада».
Чудо не пришло: у Запада хватало других проблем, от вопросов стагфляции в США, к вопросам ядерного инцидента, развала разведывательной сети в Восточной Европе и СССР, чудовищной британской катастрофы и разворачивания советских РСД-10 и «Першингов-2»…
Война в среднеазиатском государстве отползала на периферию, в самые дикие ущелья, где ещё удерживались непримиримые — вроде Масуда в Панджшере. Но даже «Лев Панджшера» теперь был скорее уважаемым, но изолированным хозяином своей вотчины, а не всеафганской грозой, и всё больше склонялся к переговорам.
И одно тянуло за собой другое: меньше терактов, меньше диверсий, меньше атак на советские силы приводило к тому, что СССР мог гораздо легче концентрировать силы, изолировать нужные ему области, уничтожать караваны со снаряжением… Моджахедам оказывалось сложнее влиять на племена, у них было все меньше сил…
Война превращалась в управляемый процесс. Потери, увы, всё еще были будничной статистикой — афганские и советские солдаты подрывались на фугасах, ловили шальные пули из засад… Но это нельзя было и близко сравнить с тем, что теряли ХАД и 40-я армии еще год назад и тем более с потерями в той реальности.
Эта цена сложной, кропотливой работы по зашиванию дырявой ткани разорванной страны которую требовалось выплатить. Но что важнее — эту работу теперь всё чаще вели плечом к плечу с афганцами. Батальоны Царандоя, подразделения ХАД, верные Кабулу ополчения племён — они всё чаще выходили на первый план, обретая под советским крылом и умение, и уверенность. И переход моджахедов на сторону «лоялистов» перестал быть чем-то из ряда вон выходящим — особенно, после того как Москва скорректировала политику и заметно снизила свою критику пуштунских порядков, заодно обещая пуштунам заметную долю автономии и места в правительстве «нового Афганистана».
И стабильность, хрупкая, купленная кровью и умом, наступала. Она читалась в спокойных глазах командира на передовом КП, в неторопливых движениях сапёров, проверяющих дорогу, в том, как местный старейшина, приглашая на чай советского капитана-советника, уже не озирался пугливо по сторонам.
Триумфом здесь и не пахло: их, судя по всему, в таких войнах и не бывает. Но это уже напоминало победу или, по крайней мере, путь к ней. Путь тяжелый, дорогой… но, судя по всему, уже бесповоротный. Построенный не на одной лишь силе оружия и пропаганде, а на умении переиграть, разделить, предложить альтернативу и — где это возможно — не добивать, а приручать. И это не считая богатых «даров» — в виде школ, электростанций, домов… Афганистан стремительно из «трясины» становился сложной, но решаемой шахматной задачей на гигантской доске, где у Советского Союза, к удивлению всего мира, внезапно оказалось в руках несколько лишних, очень веских козырей. И эти козыри он разыгрывал негромко, без лишнего шума, методично переводя стрелки военного противостояния в сторону тягостных, изнурительных, но уже вполне возможных политических разговоров о будущем. Будущем, в котором у СССР уже был свой, весомый голос.
Глава 27
Пентхаус Эскобара в «Игле» заметно отличался своим интерьером от его обычно предпочитаемых стилей. Вместо средиземноморского стиля — хайтек, футуризм и биотех. Стекло, сталь, много изогнутых поверхностей… Густаво как-то в шутку назвал эти апартаменты «орбитальной станцией» — как за дизайн, так и потому, что отсюда, с высоты птичьего полета, Медельин лежал у ног, игрушечный и покорный.
Но сегодня вечером Пабло не смотрел на город.
Вытянувшись на оттоманке, он лениво перещелкивал клавишами передового для 1983-го ноутбука GRiD Compass 1100. Честно говоря, первый раз его увидев, Пабло сперва решил, что в прошлое провалился кто-то ещё — настолько он отличался от местных «гробиков», больше похожих на бастардов кассового аппарата и осциллографа, чем на привычные ему компьютеры из будущего.
GRiD Compass 1100
Освещение тоже было совершенно нетипичным: лампы прятались за панелями и светили на потолок — помещение получало отраженный рассеянный свет, максимально имитирующий естественный. Светило это, правда, не в полную силу, создавая интимный полумрак.
Лина стояла у огромного окна, спиной к Пабло, обняв себя за плечи. Она смотрела на закат, который окрашивал небо над Медельином в огненные, лиловые и персиковые тона. Позади был насыщенный день: открытие небоскреба, интервью и пресс-конференции, координация целой кучи медиактивностей…
Одетая в простое платье из серого кашемира, мягко обрисовывающее силуэт, она выглядела удивительно по-домашнему. Она была напряжена, и Пабло заметил эту деталь почти сразу, как только она вошла: он наловчился чувствовать каждое изменение в её настроении. Последние недели она была задумчивой, чуть отстраненной, временами необъяснимо уставшей. Он списал это на последствия стресса, и, подумав, решил дать ей возможность самой ему пожаловаться. Разве только оказывал ей дополнительное внимание — лишний раз обнять, приласкать, сделать массаж уставших
