сжимаются мышцы челюсти. Следующая фраза была точкой невозврата. И рациональная часть мозга буквально орала ему, чтобы он заткнулся. Нет, «стена доказательств» у него дома и правда выглядела гораздо более похожей на продукт деятельности сумасшедшего конспиролога, чем профессионального аналитика, но… Но инстинкт говорил совсем другое. А Гордовски не выжил бы на передовой так долго, если бы не слушал свои инстинкты…
— Я считаю, что это работа Пабло Эскобара.
Фосетт несколько секунд молча смотрел на него, будто не расслышал. Потом медленно откинулся в кресле.
— Повторите, Гордовски. Мне послышалось.
— Пабло Эскобар Гавириа. Колумбийский предприниматель, меценат и…
— А, этот, — Фосетт махнул рукой, словно отгоняя муху. — Тот, что небоскребы строит и якшается с Якоккой и которого ты обвиняешь в наркоторговле. Так, погоди… А это еще кто? В смысле, в нашем контексте? Ты хочешь сказать, что какой-то… строитель из сраной страны третьего мира украл у ЮАР две атомные бомбы, подкинул их аргентинцам, инсценировал всё так, чтобы обвинили хунту, спровоцировал разгром нашего ключевого союзника… может, он и революцию в Северной Ирландии организовал? И, я не знаю… Стивен, серьёзно, это реально твоя рабочая гипотеза?
Гордовски кивнул.
— Сэр, я понимаю как это звучит, но есть косвенные доказательства, выгоды и…
— Стивен, — Фосетт перебил его, и в его голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью. — Скажи мне, что ты не начал снова бухать. Когда ты последний раз пил?
— Я не…
— Когда. Был. Последний. Раз.
— Бутылка пива в пятницу, но…
— Мне было мало той жопы в Мадриде и того, что ты творил в семьдесят восьмом? Нам пришлось выдергивать тебя оттуда, как последнего алкаша, который путал реальность с паранойей. И ты лично дал мне слово держаться. А теперь ты пытаешься рассказать мне про… про что, конкретно?
Удар был ниже пояса и точен. Испания. Провал, срыв, алкоголь. Клеймо, которое не смывалось.
— Я трезв, сэр. С того дня. Это не паранойя. Это анализ. Я могу подробно объяснить…
— Анализ? — Фосетт резко встал и начал мерить кабинет шагами. — Давайте анализировать! Нахрена какому-то колумбийскому бизнесмену, даже если он, как вы вдруг заявляете, наркобарон, атомные взрывы в Южной Атлантике? Каков его мотив? Риск — абсолютно непропорционален любой возможной выгоде! Он что, маньяк, мечтающий увидеть гриб? Может, англичане ему что-то сделали?
— Он устраняет или ослабляет тех, кто может ему помешать. Британия как глобальный игрок и потенциальный союзник США в борьбе с наркотрафиком — ослаблена катастрофически. Его цель — власть. Не просто деньги. Он строит государство в государстве. Он уже создаёт коалицию стран в регионе, это Боливарианское…
— … Экономическое, мать его, содружество! — проревел Фосетт, ударив кулаком по столу. — И я знаю о нём больше вашего! Это гениальная инициатива, которая выводит целый регион из зоны советского влияния и привязывает к нашей экономике! Дешёвая рабочая сила, стабильность, контроль над ключевыми морскими путями! Картер в восторге, как и куча бизнесменов и корпоративных дельцов. Это, мать твою, наш задний, сука, двор, который будет работать на США, под нашим контролем.
А сейчас ты мне тут пытаешься задвигать, что это идея «наркокороля», — Фосетт показал в воздухе кавычки, всем видом демонстрируя, что он об этой идее думает, — который якобы хочет захватить мир!
— Он не «якобы», сэр. Он уже делает это. Он выращивает фанатично преданные кадры через свои школы, он имеет частную армию, он контролирует целые секторы экономики, он…
— Довольно! — Фосетт остановился напротив подчиненного. Наклонился, оперевшись на стол, приблизив лицо к Гордовски. От него пахло мятой и старой властью. — Я не хочу слушать этот бред. Твоей задачей было собрать доказательства по аргентинской хунте. Ты с этим прекрасно справился. Дело можно закрывать с нужными нам политическими выводами. Ты отправляешься в оплачиваемый отпуск на месяц. И к долбанному психологу.
— Я не…
— Это, сука, приказ! — рявкнул Фосетт. — Ты себя не слышишь! Знаешь, что мне напоминает этот бред? Испанию!
Гордовски понимал, что это больше не вопрос доверия к его информации, а скорее вопрос к нему, как агенту ЦРУ вообще. И точно приговор его расследованию.
— Понятно, сэр. Но если я прав…
— Гордовски, — Фосетт закрыл глаза и глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Ты просто подумай, как это все звучит… хотя нет, не думай. Просто забудь. Это больше не твоего ума дело. Иди, отдыхай. По возвращению будем думать, куда тебя направить, но пора с этим всем заканчивать. Свободен.
Гордовски молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя его от того, кто олицетворял систему. Он стоял в пустом коридоре, чувствуя во рту привкус горечи и одиночества. Он был прав. Он был в этом уверен, душой чувствовал. Но его правда упиралась в стену удобства, прагматизма и короткой политической памяти. Система предпочитала простой и понятный ответ: хунту. А не большого друга американского правительство в лице Эскобара. Система видела в последнем инструмент, а не угрозу. И инструменты не изучают, их используют.
Он посмотрел в окно в конце коридора. Где-то там, далеко на юге, крепла структура, оттачивалась машина власти, которую он разглядел. А здесь, в самом сердце империи, слуги этой самой империи отмахивались от него и этой угрозы, как от назойливой мухи. Страшнее всего было не то, что ему не верили. Страшнее было понимание, что система всё больше говорит на языке сиюминутной выгоды и иллюзий контроля, а не рисков и угроз. И в этой битве языков его обречённый на поражение голос тонул, как крик в пустоте.
Ему приказали забыть о собственных идеях и больше туда не лезть? Ну, он никогда не являлся образцовым сотрудником Управления. И сдаваться не собирается, ведь теперь это стало личным делом. Он уже понял почерк Эскобара — и дальше будет легче. Наверное.
* * *
Весна 1983-го научила афганские горы новому молчанию.
Тишина в ущельях и на склонах уже давно стала какой-то иной — тяжелой и настороженной, как дыхание зверя, затаившегося после долгой и неудачной охоты. Воздух в высокогорных ущельях, еще недавно постоянно разрываемый взрывами и перестрелками, теперь гораздо чаще вибрировал от шума вертолетов, патрулирующих дороги и перевалы, гула советских транспортных самолетов, натужного рева «Уралов» и бронетранспортеров. Это была тишина ещё пока не мира, но, скорее, перемирия, обусловленного железным преимуществом.
Перелом не случился как-то вдруг, с грохотом какой-нибудь там генеральной битвы. Нет, был, конечно, огромный успех советских сил: когда в Пешаваре подловили сразу четырех из «семерки»: Гульбеддин Хекматияр, Бурхануддин Раббани, Абдул Расул Сайяф и Саид Мансур оказались жертвой точного попадания
