class="p1">– Не переживай, мои друзья были испорченными еще до знакомства с Мактавишем.
Музыка прекратилась, и через мгновение на сцену вышла Микке. Пока бо́льшая часть публики разражалась аплодисментами, мы пробрались поближе, чтобы лучше слышать. Одетая в тяжелую меховую накидку поверх простого темно-бордового хлопкового платья, она подняла руки, требуя тишины.
– Спасибо всем, кто пришел этим вечером отпраздновать вместе с нами начало нового этапа мира и процветания в Оветте.
Публика снова зааплодировала, и Микке, улыбнувшись, вновь призвала к тишине.
– Я понимаю, что эти месяцы были тяжелыми для всех и принесли многочисленные потери. У нас было слабое и малодушное правительство, которое предпочло молчать вместо того, чтобы делать все для обеспечения нашей защиты.
Несколько человек засвистели, и я глубоко вздохнула, чтобы унять колотящееся сердце. В толпе я смогла разглядеть хмурые взгляды, что в какой-то степени меня успокоило. По крайней мере, не все были согласны с ее словами. И с тем, что происходило.
– Но мы не боимся, – продолжила свою речь Микке. – Мы положим конец этому трусливому правительству и сегодня же вечером начнем новую эру.
Снова раздались аплодисменты, как вдруг открылись боковые двери и вошли несколько человек. Послышалось бормотание, но мы ничего не видели, пока они не добрались до ступенек, ведущих на сцену.
Прежде чем я успела даже согнуть колено, я почувствовала, как рука Лютера крепко сжала мой локоть. Я взглянула на него, встревоженная тем, что собиралась сделать, но он продолжал смотреть прямо перед собой.
Вошедшим оказался президент Лоуден в сопровождении двух вооруженных мечами охранников. Его руки и ноги были закованы в тяжелые кандалы, кожу покрывали порезы и синяки, а одежда, с уже высохшими каплями крови, была порвана. Он лишился повязки, и все увидели его ослепший, пересеченный толстым шрамом глаз. Я непроизвольно приблизилась к Лютеру, и он обвил рукой мою талию.
По залу пробежались шепотки, но никто не аплодировал и не свистел, пока Лоуден с высоко поднятой головой ковылял по ступенькам вверх.
– Президент Лоуден признан виновным в государственной измене, отказавшись защищать Оветту и позволив иностранным силам убивать своих граждан.
Микке махнула рукой одному из охранников, и тот ударил Лоудена так, что тот упал на колени.
Не глядя, Лютер нащупал мою дрожащую руку, и я позволила ее взять.
– Согласно новому военному положению, единственное наказание за такое преступление – смерть.
И, не сказав больше ни слова, Микке сделала жест рукой, и шея Лоудена согнулась с громким щелчком, эхом прокатившимся в абсолютной тишине зала. Через несколько секунд тело президента упало на пол.
Помимо стука сердца у себя в ушах, я услышала звон бьющегося стекла, когда кто-то из публики выронил бокал. Вино оказалось единственной жидкостью, пролитой в этом зале, – на сцене крови не было. Секунду назад Лоуден был еще жив, а в следующую уже…
Микке сошла со сцены и покинула зал через боковые двери. Охранники нагнулись, чтобы поднять сломанное тело Лоудена, и под шум толпы унесли его.
Лютер ничего не говорил, он просто стоял на месте, глядя на меня и чего-то ожидая. Когда несколько групп людей покинули зал, он тоже повел меня к выходу. От сильной дрожи я едва могла двигаться, но мне удалось сдержать слезы до тех пор, пока мы не оказались одни в гостиной.
В тот момент я разрыдалась, задыхаясь и всхлипывая. Спустя некоторое время Лютер обнял меня.
Как такое возможно? Как она могла убить его вот так, на глазах у всех? И никто, абсолютно никто не сделал ничего, чтобы предотвратить это.
Даже я, которая и была во всем виновата. Уже второй раз из-за моих секретов кого-то пытали и убивали.
Неужели мой отец умер так же быстро? Знал ли он, что это произойдет, или до последнего надеялся, что его каким-то образом спасут?
Я задыхалась. Вина, горе и боль душили меня. Лютер прижал меня к себе, снова и снова гладя по спине. Я вцепилась в его жилет, в его дыхание, в его магию. И Лютер не отпускал меня.
* * *
Проснулась я с опухшими глазами и жуткой мигренью. Я по-прежнему обнимала Лютера, тот молча смотрел на меня. Немного смутившись, я отвернулась и села, потирая глаза, пока он потягивался на кровати. Должно быть, он провел всю ночь не двигаясь.
– У меня болит голова, – пробормотала я, распуская прическу, которая все еще держалась.
– Хочешь зелье?
– Нет, не думаю, что оно понадобится, спасибо.
Сняв все заколки, я положила их на колени и распустила косы. Затем я закрыла глаза и принялась медленно и осторожно массировать кожу головы. Сосредоточив магию в руках, вскоре я заметила, что боль утихла. Когда я открыла глаза, Лютер все еще наблюдал за мной, лежа на кровати. Поднявшись, я откашлялась.
– Пойду приведу себя в порядок, – объявила я, схватив чистую одежду и закрывшись в ванной, прежде чем он успел мне ответить.
Когда мы были готовы, Лютер настоял, чтобы мы пошли завтракать в столовую, чтобы не вызывать подозрений и как можно скорее пережить этот горький инцидент.
Мысль о том, что Лоуден мертв, казалась мне абсурдной. Все произошло слишком быстро, слишком неожиданно. Всего пять минут церемонии – и все было кончено. Произошедшее выглядело нереальным.
– Пойдем к остальным? – спросил Лютер, мягко беря меня за руку.
Я обернулась и увидела Сару, Ноя и Итана, завтракавших с Мактавишем. Я кивнула.
Мы присоединились к ним, стараясь не обращать внимания на Микке, которая сидела за главным столом в тяжелом пальто перед нетронутой тарелкой еды.
Сара, моргая покрасневшими глазами, протянула мне через стол руку. Я крепко пожала ее, не проронив ни слова. Мактавиш и Лютер принялись разговаривать друг с другом, как будто это был самый обыкновенный день.
– Итан, с каких пор ты перестал бриться? – неожиданно спросила Сара.
Я посмотрела на Итана – его смуглую кожу покрывал тонкий слой черного пуха.
– Я отращиваю бороду, – заявил он, проведя тыльной стороной ладони по своим почти голым щекам.
Мы с Сарой мельком переглянулись, но я быстро отвела взгляд, слегка придавив ей ногу под столом, чтобы она не вздумала его критиковать. Мактавиш с довольным видом погладил свою бороду, и Сара негодующе кашлянула.
– Не знаю почему, – наконец сказала она, – но бороды вовсе не привлекательны.
– Я отращиваю не для других, а для себя.
– Вот именно, – вмешался Ной.
У меня возникло странное чувство дурноты от обыденности разговора. Такое же ощущение я испытывала после смерти отца, когда с удивлением наблюдала, как жизнь, вопреки всему, продолжает идти своим чередом.
Я заметила, что Лютер прекратил нас слушать, он смотрел куда-то за мою спину. Я обернулась и увидела свою тетю в сопровождении незнакомого мне человека. Это был элегантно одетый северянин лет пятидесяти, который не переставал ей улыбался.
– Кто он? – спросила я Лютера, когда они направились к главному столу.
– Леон Винсент.
Я уставилась на него, разинув рот от удивления.
– Тот самый из рода Винсентов?
Лютер молча кивнул, делая глоток кофе. В Оветте Винсенты считались самой богатой семьей, даже богаче Муров.
– Но Винсенты далеки от политики, – тихо возразил Ной.
– Пока что, – сказал Лютер.
Я снова посмотрела на Винсента и тетю, сидевших рядом с Микке, и Андреа, воспользовавшись моментом, жестом позвала меня к себе. Я сглотнула слюну и кивнула.
– Меня зовет тетя, – сказала я остальным, поднимаясь из-за стола.
Расправив юбку повседневного северного платья, которое было на мне, я вышла к помосту и поднялась по ступенькам, ведущим к главному столу.
– Айлин! – радостно воскликнула тетя и взяла меня за руки.
– Андреа.
Леон Винсент молча наблюдал за мной, улыбаясь. Микке тоже повернулась к нам.
– Хочу представить тебе друга семьи – Леона Винсента.
Я с почтением склонила голову:
– Сеньор Винсент.
– Леон рос в Нирване, вместе со мной и твоей мамой.
– Не знала.
Винсент улыбнулся еще шире:
– Твоя мама никогда не рассказывала тебе обо мне? Ладно, я постараюсь не принимать это на свой счет…
Я почувствовала,
