словно подбадривая самого себя. Глаза у него заблестели. – Но я вернусь, как только смогу. Так что давай не будем говорить друг другу «прощай».
Я засмеялась.
– Что же нам тогда сказать?
Хью улыбнулся:
– Давай скажем: «До скорой встречи».
Глаза у меня наполнились слезами, я крепко сжала губы и кивнула, мысленно велев себе: «Умоляю, крепись». Я изо всех сил старалась быть мужественной, не плакать, а улыбаться. Но если возлюбленный продолжит в том же духе, я опасалась потерять самообладание и разрыдаться.
Хью опустил голову и снял с пальца перстень с печаткой. Потом снова обратил на меня сосредоточенный взгляд.
– Помнишь наш разговор у Светловодного пруда?
Я покраснела и кивнула.
– Да. Конечно.
– Таким вот неуклюжим способом я пытался объяснить, что мечтаю жениться на тебе. Я люблю тебя, Лиззи, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Я сейчас не в том положении, чтобы официально просить твоей руки, но по возвращении непременно сделаю это. Я уже говорил с отцом и матерью. Они, разумеется, одобряют мой выбор. И… когда я вернусь, Берег Магнолий будет записан на мое имя. – Хью придвинулся ко мне. – Тогда мы сможем пожениться.
Он говорил с таким пылом, что каждое его слово наполняло мою душу невиданным ликованием. Я улыбалась и кивала, ибо мечтала о том же самом.
– Да, Хью. Да!
Он с облегчением улыбнулся и, взяв мою левую руку, надел мне на безымянный палец свой перстень. Тяжелое золотое кольцо оказалось слишком велико, и мы рассмеялись, видя, как оно свободно болтается на пальце. Тогда Хью надел перстень на средний палец, с которого тот уже не сваливался. Я стала разглядывать красивый родовой герб: щит с четырьмя звездами, а на нем – лев, свирепо выпускающий когти.
– О, Хью, какое прекрасное кольцо! Я буду дорожить им.
– Это залог нашей помолвки. Ты выйдешь за меня, Лиззи? – В его глазах мелькнула тревога.
Как будто оставались какие-то сомнения!
– Да, Хью, я выйду за тебя.
Юноша расплылся в улыбке, подался вперед, обхватил мою голову руками и поцеловал меня в губы. Это был светлый поцелуй – из тех, что искрятся смехом, слезами и обещаниями. Затем мы крепко обнялись, точно заверяя друг друга, что никогда не отречемся от данного нами слова. Ни в какой церкви я не смогла бы принести столь же искреннюю клятву любви, как там, на переполненном причале, под хмурым небом, в толпе незнакомых людей.
Разрывая наши объятия, в воздухе разнесся гулкий призыв подниматься на борт. Хью неохотно отпустил меня, но тут же снова взял в ладони мое лицо, будто запоминая каждую его черточку.
Я вцепилась в его мундир и сдавленно прошептала:
– Не уходи.
Хью наклонился, мы соприкоснулись лбами и прижались друг к другу, стараясь запечатлеть это мгновение в наших сердцах. Время словно остановилось.
– Хью!
Мы оба повернули головы и увидели, как сквозь толпу к нам проталкивается Хейворд и энергично машет рукой. Хью опустил руки и посмотрел на меня.
– Мне пора.
Я физически ощущала, как истекают последние секунды отведенного нам времени. В душе нарастала паника, но я послушно кивнула и, борясь со слезами, твердо проговорила:
– Береги себя, Хью. Возвращайся ко мне.
– Обязательно вернусь. Обещаю.
Наконец Хейворд добрался до нас.
– А ну-ка, голубки! – поддразнил он нас и по-братски обнял меня. А когда выпустил из объятий, лицо его посерьезнело. – Люблю тебя, дорогая сестренка. Береги маму с папой. И Лезэна. Ты сильная. Мы все это знаем. Я рассчитываю, что до моего возвращения Мэйфилд будет в твоих надежных руках.
– Будь уверен. Ты тоже береги себя. И умоляю, без ненужного геройства.
Хью снова притянул меня к себе и поцеловал. Это был прощальный поцелуй: нежный, грустный, преисполненный тоски.
Мой брат хлопнул друга по спине:
– Пошли, лейтенант. Как бы не опоздать на войну!
– Пиши мне, Хью! – крикнула я.
– Непременно. Каждый день. Обещаю.
– Ты тоже, Хейворд!
Хью внезапно оглянулся. Вид у него был страшно расстроенный. Он рупором приложил ладони ко губам и крикнул:
– Лиззи! Прости, что меня не будет на балу Святой Сесилии!
Я покачала головой, выдавила из себя улыбку и шутливо отмахнулась. Смешно! Кому сейчас есть дело до бала?
Родителей и Лезэна я нашла на краю причала. С ними была и Кави: она отказалась держаться в сторонке. Встав рядом с подругой, я наблюдала, как военные торжественно всходят по трапу на ожидающий отплытия корабль. Каждый их шаг рождал в душе почти физически осязаемые эмоции.
Я лихорадочно всматривалась в лица мужчин, облепивших борта и махавших нам на прощание. Их трепетавшие в воздухе руки напоминали праздничные флажки. Отыскав наконец любимые лица Хейворда и Хью, я приподнялась на цыпочки.
– Вон они! – воскликнула я, указывая на них.
Заплаканная мама, неотрывно смотревшая на корабль и толпу на борту, вскинулась:
– Где?
– Там, на второй палубе. В центре. Хейворд! Хью! – заорала я во все горло.
– Я их вижу, – встрепенулась Кави. – Хейворд!
Хью и Хейворд заметили нас и, обнявшись, помахали в ответ. Их голубые глаза сверкали, на загорелых лицах ярко блестели белозубые улыбки. Задушевные друзья, почти братья, оба они были так юны, так полны жизни. Этот образ, подумалось мне, навек останется у меня в сердце. Я сознавала исключительную важность момента: близкие мне мужчины отбывали в неизвестность, и я надеялась на их благополучное возвращение, но понимала, что привычный мир уже никогда не будет прежним.
Глава 24
На протяжении Первой мировой войны лошади, ослы и мулы выполняли две задачи: служили тягловой силой, перемещая орудия, фургоны с припасами и другой гужевой транспорт, а также использовались в кавалерии в качестве верховых (преимущественно лошади, но изредка и другие животные). Они являлись подлинной «движущей силой» фронта.
1918
Следующие несколько месяцев вся наша жизнь вращалась вокруг доставки почты. Настала зимняя стужа, зарядили ледяные дожди, но каждый день в три часа на Ист-Бэй-стрит исправно появлялся наш почтальон мистер Деверо.
Хейворд, верный своему слову, писал регулярно. Будучи по натуре заботливым и внимательным, он старался, чтобы каждый получил от него отдельное послание. Как только письма оказывались у нас в руках, все тотчас расходились, спеша прочесть их наедине. Позднее, обычно перед ужином, мы собирались в гостиной, чтобы поделиться драгоценными сведениями, почерпнутыми из каждого послания. Правда, некоторые строки вымарывались цензурой, дабы сохранить в секрете информацию о расположении войск и другие важные сведения. Некоторые же места мы и сами утаивали от остальных. Впрочем, по большей части письма охотно зачитывались вслух. Каждому из нас Хейворд сообщал о разных частностях своей
