американские солдаты. К Рождеству мы возвратимся и вновь соберемся за этим столом.
Часть четвертая. Военные годы
Там, вдалеке,
Знайте все, знайте все вдалеке,
Что янки наступают, янки наступают,
Барабаны не смолкают
Тут и там.
Так готовьтесь и молитесь,
Знайте все, знайте все, берегитесь,
Мы наступаем, мы наступаем
И не вернемся без победы ни за что.
Припев из песни Джорджа М. Кохэна «Там, вдалеке»
Глава 23
Устье – место впадения пресноводной реки или ручья в море или океан. Залив Порт-Ройял – приатлантическое устье, расположенное в южной части штата Южная Каролина. Его питают три небольшие реки, впадающие в Брод-ривер, переходящую в залив Порт-Ройял. Это самая глубокая естественная гавань к югу от Чесапикского залива, характеризуемая богатейшим разнообразием морских обитателей и птиц.
1918
Наши «золотые мальчики» вступили в Корпус морской пехоты, и в их отсутствие лето тянулось долго и тоскливо.
После того как ребята отбыли на остров Пэррис, мама с Лезэном в вызвавшем раздор автомобиле немедленно отбыли на Ист-Бэй-стрит. Младшему брату не терпелось вернуться в город, я же без малейших раздумий осталась на лето в Мэйфилде.
Трипп на сей раз погостить не приехал. Его отец приобрел дом в городке Хайлендс, штат Северная Каролина, и увез сына и новую жену в горы. Трипп ежедневно посылал мне пространные отчеты о бесплодных попытках наладить отношения в семье; они были полны едкого сарказма, которого я раньше в нем и не подозревала. Он писал, что тоскует по Мэйфилду, засыпа́л меня вопросами о лошадях, овцах, коровах и птичьей лечебнице. В конце же неизменно добавлял, что жутко соскучился, и вопрошал: «А ты хоть капельку по мне скучаешь?»
Мы с Кави были неразлучны. Вместе занимались домашними делами и, подметая пол, стирая пыль или складывая простыни, по обыкновению, трещали как сороки. В свободное время мы ездили верхом купаться на Светловодный пруд, заплетали друг другу косы, вплетая в них цветы клевера, и проглатывали книжку за книжкой, прихлопывая москитов и потягивая чай со льдом.
Много дней мы провели вдвоем в коттедже Уилтона и, оставаясь одни, без бдительного присмотра взрослых, чувствовали себя совсем взрослыми. Кави часами рисовала. Рука у нее становилась все более уверенной и умелой. После тетрадок она снова перешла к рисованию на любых доступных или подвернувшихся поверхностях: бумаге, оргалите, камнях и пла́внике. Прежде пустые стены коттеджа теперь покрывали пейзажные росписи с луговыми цветами, птицами и деревьями. Внутри же гостей ожидал настоящий музей цвета.
Что до меня, я не на шутку увлеклась поэзией, исписывая стихами целые страницы. Тем летом мою душу переполняли разнообразные эмоции. Я была не способна удержать в себе любовь к Хью, тревогу за него, мечты о нашей будущей совместной жизни. Единственным способом избавиться от бремени чувств было стихосложение. В те дни поэзия лилась из меня полноводной рекой.
* * *
В августе мы с Кави отправились в Чарлстон, где нам предстояло продолжить образование и вернуться к прежней осмотрительности. Великая война стала реальностью, и город был мрачен. Сражения шли уже не «там, вдалеке», на европейском театре военных действий. Расположение Чарлстона на юго-восточном побережье сделало его средоточием военно-морских операций, и война вплотную приблизилась к нашему порогу. Она затронула все стороны существования. В детстве я частенько торчала на галерее дома на Ист-Бэй-стрит и высматривала в море дельфинов, теперь же выслеживала немецкие субмарины.
Той осенью я, как и большинство окружающих, испытывала прилив патриотических чувств. Многие из моих знакомых женщин добровольно трудились для нужд фронта или получили позволение участвовать в боевых действиях. Я тоже хотела внести вклад в общее дело, особенно учитывая, что Хью и Хейворд ждали отправки в Европу. Полный рабочий день был не для нас, ведь мы еще учились в школе, зато нас приняли в Красный Крест. Каждый день после уроков мы с Кави помогали собирать средства, вязали носки, делали бинты и готовили посылки для солдат.
По улицам сновали матросы, солдаты, офицеры и штабисты. Рестораны и поезда были переполнены, в портах грузили продовольствие, боеприпасы и устрашающие противогазы. Город обзавелся трофеем – захваченной немецкой подлодкой. Ее установили на видном месте, рядом с военной верфью, что вдохновляло нас удваивать усилия. Все напевали популярную песенку Джорджа М. Кохэна «Там, вдалеке».
Но в глубине души мы постоянно задавались тревожным вопросом, когда же «там, вдалеке» окажутся Хью и Хейворд. Хью писал мне в письмах об изматывающей, но необходимой подготовке, которую они получали. Он с воодушевлением рассказывал о замечательных товарищах, морских пехотинцах, подробно описывал винтовки, обрисовывал армейские порядки. Ни в одной его фразе, ни в одном слове я не улавливала и намека на страх. Как ни странно, недосказанность пугала меня еще сильнее.
В одну из пятниц февраля восемнадцатого года мы облачились в лучшие наряды, чтобы проводить Хейворда и Хью, уезжавших из Чарлстона. К нам присоединились родные Хью: миссис Родс в сопровождении его братьев. Видя их, нельзя было не проникнуться мрачной реальностью происходящего, ибо в любой день вслед за Хью на борт военного корабля могли подняться другие юноши из семейства Родс, чтобы отправиться на фронт.
Полк собрался на военной верфи, где у воды, по соседству с территорией гражданского порта, выстроились доки и склады, пирсы для погрузки войск и довольствия. Мы смешались с толпой морских пехотинцев, матросов и солдат, которая скопилась перед бывшим круизным лайнером, переоборудованным для переправки американских войск во Францию. На верфи царил хаос. Пока я, мама и Кави протискивались вперед, оркестр гремел патриотические мелодии. Не мы одни с трудом сдерживали слезы. Вокруг были сотни людей – родственников и друзей, явившихся проводить своих ребят. Собравшиеся с деланым воодушевлением размахивали американскими флагами и потрепанными букетами.
Хью и Хейворд в мундирах цвета хаки с высокими стоячими воротниками выглядели весьма эффектно. Позолоченные знаки отличия на воротниках означали, что они лейтенанты.
Хью отошел от родителей и, явно нервничая, взял меня за руку.
– Мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз, – сказал он.
Я последовала за ним в затененный уголок рядом с билетной кассой. Мы были здесь отнюдь не одни, но, когда я заглянула в глаза Хью, такие напряженно-внимательные, мне показалось, что мы единственные люди в целом мире.
– Лиззи, – начал юноша, взяв мои руки в свои. – Я ненавижу прощания. Мне очень не хочется тебя покидать и уезжать на войну. Однако это мой долг, и я его выполню, – заявил он,
