пригласили на службу Паоло Вителли*, человека умнейшего и пользовавшегося огромным влиянием еще в частной жизни. Если бы он взял Пизу, разве не очевидно, что флорентийцам бы от него не отделаться? Ибо, перейди он на службу к неприятелю, им пришлось бы сдаться; останься он у них, им пришлось бы ему подчиниться.
Макиавелли, повторю еще раз, был крайне пристрастен к кондотьерам. Его «История Флоренции» допускает откровенные неточности, когда речь идет о наемниках и их заслугах. Скажем, примеры в этой книге о фактически бескровных сражениях между кондотьерами опровергаются тогдашними итальянскими хронистами. Вообще это была проблема, при освещении которой автор «Государя» постоянно передергивал факты и допускал те или иные неточности. Иногда даже кажется, что, будь у него такая возможность, он последовал бы примеру венецианского хрониста Энрико Дандоло[424]. Поневоле возникает ощущение, что он испытывал к ним по какой-то причине личную ненависть, хотя у нас нет ни одного доказательства этого утверждения. Приходится, поэтому, удовлетвориться чисто политическими причинами, среди которых можно назвать
– наемники действительно не смогли защитить страну от вторжения французов и испанцев;
– идея создания городского ополчения в противовес наемным отрядам была крупнейшей инициативой Макиавелли в области практической политики. Причем она была даже реализована. Ее провал заставил флорентийца постоянно доказывать, что он был все же абсолютно прав. А для этого требовалось очернить институт наемников. Макиавелли в силу понятных соображений мог делать это только в письменных трудах;
– будучи республиканцем, Никколо хотел, чтобы народ имел в своих руках оружие;
– идея не просто иностранного, но неитальянского наемничества была неприемлема Макиавелли как патриоту своей страны;
– преклонение флорентийца перед классическими древнеримскими образцами привело к дополнительному отторжению института кондотьеров.
Указанные выше строчки в «Государе» полны удивительными даже для Макиавелли искажениями. Достаточно будет сослаться на пример Джованни Аукуты[425], как его звали в Италии, подлинное имя – сэр Джон Хоквуд*. У него была удивительная история. Макиавелли почему-то забыл, что кондотьер воевал за Флоренцию рекордно долгое время – с 1377 по 1394 год, только его заслугами государство могло сохранять военный паритет с Миланом – вещь, абсолютно невозможная впоследствии. После его смерти благодарный город заказал для Хоквуда пышное надгробие и огромную фреску во флорентийском соборе Санта Мария дель Фиоре (левая стена во втором пролете), выполненную самим Уччелло (впоследствии она стала образцом для скульптора Донателло, который использовал позу для статуи другого кондотьера, Гаттамелаты).
Очень все непросто и в случае с Паоло Вителли. Пиза, которую он нанялся взять, принадлежала Флоренции с начала XV века. Войска кондотьера по непонятным для настоящего времени причинам проявляли чрезвычайную пассивность. Совет десяти рукою своего секретаря Макиавелли повелевает ему идти на штурм, но Вителли отказывается. Он даже отводит от стен города свои отряды, в которых свирепствует малярия. В результате кондотьер был обманом захвачен, подвергнут пыткам и казнен. Так что Флоренция на деле была все же заинтересована в победе Вителли.
Что же касается венецианцев, то блестящие и прочные победы они одерживали лишь до тех пор, пока воевали своими силами, то есть до того, как приступили к завоеваниям на материке. Аристократия и вооруженное простонародье Венеции не раз являли образцы воинской доблести, воюя на море, но стоило им перейти на сушу, как они переняли военный обычай всей Италии. Когда их завоевания на суше были невелики и держава их стояла твердо, у них не было поводов опасаться своих кондотьеров, но когда владения их разрослись – а было это при Карманьоле*, – то они осознали свою оплошность. Карманьола был известен им как доблестный полководец – под его началом они разбили Миланского герцога, – но, видя, что он тянет время, а не воюет, они рассудили, что победы он не одержит, ибо к ней не стремится, уволить же они сами его не посмеют, ибо побоятся утратить то, что завоевали; вынужденные обезопасить себя каким-либо способом, они его умертвили. Позднее они нанимали Бартоломео да Бергамо*[426], Роберта да Сан-Северино*, графа ди Питильяно* и им подобных, которые внушали опасение не тем, что выиграют, а тем, что проиграют сражение. Как оно и случилось при Вайла, где венецианцы за один день потеряли все то, что с таким трудом собирали восемь столетий. Ибо наемники славятся тем, что медлительно и вяло наступают, зато с замечательной быстротой отступают. И раз уж я обратился за примером к Италии, где долгие годы хозяйничают наемные войска, то для пользы дела хотел бы вернуться вспять, чтобы выяснить, откуда они пошли и каким образом набрали такую силу.
Опять же явная пристрастность с целью оправдать свои взгляды на принципы формирования армии в современной ему Италии. Венецианцы долгое время избегали участвовать в военных действиях на суше, ограничиваясь финансированием союзников и стравливанием других государств. Однако наемники в Венеции появились прежде, чем пишет Макиавелли. Первым их призвал для охраны герцогского дворца Пьетро IV Кандиано, венецианский дож, еще в X веке, причем потому, что не доверял своим подданным[427]. Следует также подчеркнуть, что как раз у Венеции взаимоотношения с наемниками обстояли куда стабильнее, чем у многих других итальянских государств. Причина тому – жесткий контроль над кондотьерами, откровенная подозрительность и не менее откровенная и постоянная скупость в оплате их труда. Кстати говоря, специалисты категорически не согласны с точкой зрения Макиавелли, что упадок Венеции объяснялся использованием наемников флотом, который прежде был укомплектован венецианскими гражданами[428].
Что касается Карманьолы, то здесь тоже все куда сложнее, чем написано Макиавелли. Несколько лет этот кондотьер находился на службе миланского герцога, когда же по ряду причин был вынужден наняться в Венецию, то столкнулся с некоторыми трудностями. Венецианцы сразу же поставили его в жесткие условия и до крайности ограничили денежное довольствие. В Милане фактически в заложниках осталась его семья (жена и дочери). Герцог также не забывал своего бывшего кондотьера и даже отправил к нему убийц, которых, к счастью, перехватила венецианская контрразведка. Во время войны с Миланом действительно вел себя пассивно, чему есть несколько возможных объяснений[429].
Надо знать, что в недавнее время, когда империя ослабла, а светская власть папы окрепла, Италия распалась на несколько государств. Многие крупные города восстали против угнетавших их нобилей, которым покровительствовал император, тогда как городам покровительствовала Церковь в интересах своей светской власти; во многих других городах их собственные граждане возвысились до положения государей. Так Италия почти целиком оказалась под властью папы и нескольких республик. Однако вставшие у власти прелаты и граждане не привыкли иметь
