всегда стройную фигуру, теперь мягко округлялось на животе. Округлялось так явно, что сомнений не оставалось.
— Боги... — вырвалось у меня шёпотом, когда я застыла на месте, не в силах оторвать глаз. — Мама... ты беременна?
Воздух, казалось, застыл. Артур, выходивший из машины, с улыбкой замер. Макар и Марк застыли как вкопанные.
Леся лишь мягко улыбнулась, положив руку на свой живот — защищающий, нежный жест.
— Да, дорогая, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, наполняя тихий день новым смыслом. — Скоро у вас появится ещё один брат или сестра.
Макар, обычно невозмутимый, не удержался от короткого, сухого хмыканья, нарушив трогательную тишину.
— Или, с учётом нашей семейной традиции, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышалась лёгкая усталая усмешка, — снова трое.
Его слова повисли в воздухе, и на мгновение все мы — я, Марк, даже отец — невольно перевели взгляд на живот матери с новой, почти суеверной тревогой. Леся лишь покачала головой, и в её глазах вспыхнули весёлые искорки.
— Давайте ограничимся одним сюрпризом на этот раз, — мягко парировала она, но в её улыбке было что-то такое, что заставило меня задуматься. В мире оборотней, особенно в такой могущественной семье, как наша, ничто не было невозможным. И мысль о том, что наша и без того взрывоопасная семья может пополниться не одним, а тремя новыми членами, была одновременно пугающей и... отчасти ожидаемой.
Я переступила порог родного дома, и в нос ударил запах старого дерева и полевых трав, который обволок меня, как тёплое одеяло. Но привычный уют был нарушен весёлым гомоном из гостиной.
В центре зала, наблюдая с мягкой улыбкой, стояла тётя Оля, сестра папы и дядя Дима, ее муж. А вокруг неё, словно два юрких, неугомонных вихря, носятся наши двоюродные сестры — семилетние Мила и Аля.
Мила, с двумя тёмными хвостиками, торчащими в разные стороны, и с выражением лица маленького учёного, на мгновение остановилась, чтобы внимательно, сканирующе оглядеть меня с ног до головы. Её сестра Аля, такая же темненькая и вся в веснушках, тут же с визгом бросилась ко мне, едва не сбив с ног.
«Лиля! Лиля приехала!» — её звонкий голосок заполнил прихожую.
Я невольно улыбнулась, наклонившись, чтобы поймать этот маленький комок энергии. Все сложности — метки, Багровые, тревожные сообщения — на мгновение отступили перед этой бурей искренней, простой детской радости. Это была та самая, незамутнённая жизнь, о которой я вдруг отчаянно соскучилась.
Аля, уткнувшись носиком мне в шею, вдруг сморщилась и отпрянула, как от огня. Её маленькое личико исказилось в преувеличенной гримасе отвращения.
— Фу, Лиль! — громко и без обиняков заявила она, зажимая себе нос пухлой ладошкой. — Ты воняешь!
Воздух в прихожей снова застыл. Тётя Оля ахнула, а Мила, всегда более сдержанная, уставилась на меня с новым, живым интересом, будто унюхала что-то гораздо более интересное, чем просто дурной запах.
Горячая волна стыда и яроства хлынула на меня. Эта «вонь» была его запахом. Следом Багрового, который впитался в мою кожу и, видимо, был так же очевиден для чуткого нюха ребёнка-оборотня, как и для моих братьев.
— Аля! — строго сказала тётя Оля, но было поздно.
Я стояла, чувствуя, как горят щёки, а в ушах отдаётся эхо этого детского, беспощадно честного обвинения. Даже здесь, дома, в своей крепости, я не могла скрыть того, что произошло. Его метка была не только на шее. Она была повсюду на мне.
— Так, — Леся Теневая мягко взяла меня за локоть, её пальцы были тёплыми и цепкими. Её голубые глаза, точь-в-точь как мои, смотрели на меня с бездной понимания и материнской тревоги. — Мне надо поговорить с дочерью. Пойдём, Лиль. Наверх.
Она не стала ждать ответа, легко направляя меня к лестнице. Её движения были плавными, несмотря на округлившийся живот, и в них читалась вся сила и грация белой волчицы. Мы поднялись в их с папой спальню, пахнущий сушёной лавандой и книгами. Она закрыла дверь и, наконец, отпустила мою руку, повернувшись ко мне.
— Ну, — выдохнула она, её взгляд был мягким, но пронзительным. — Рассказывай, дочка. Всё. Про Багровых. Про метку. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, знающее. — И про чувства, что бушуют у тебя внутри. Я всё пойму. Я ведь тоже когда-то была на твоём месте.
Мы сидели с мамой на широком подоконнике, глядя на темнеющий сад. Я поджала ноги и, наконец, выдохнула то, что сидело внутри комом.
— Я боюсь, мам, — прошептала я, сжимая скрещенные руки. — Боюсь, что это... не так. Что меня тянет к нему не потому, что я этого хочу, а потому что так велит метка, инстинкты... эта проклятая связь. Я не хочу, чтобы меня так тянуло. Я не хочу быть марионеткой.
Мама молча слушала, её тихое присутствие было успокаивающим. Затем она мягко спросила:
— Но тебе он нравится?
Простой вопрос. И самый сложный. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Образ Рея встал перед глазами. Не того свирепого Альфы, что ломал решётки, а того, что прошептал «Ты нужна мне, колючка».
— Да... — выдохнула я, и это признание было похоже на падение с высоты. — Да, чёрт возьми, нравится. И это самое ужасное.
Мама тихо рассмеялась, и в её смехе не было ни капли удивления — лишь глубокая, почти мистическая уверенность.
— Забавно, — произнесла она, глядя куда-то поверх моей головы, будто видя нити судьбы. — Ты борешься с этим, ненавидишь, боишься... а ваша связь, сама того не ведая, уже ткет новую реальность для всех наших стай.
Она повернула ко мне свой серьёзный взгляд.
— Союз Чёрных и Багровых. Альянс, о котором наши предки не могли и помыслить. Он начинается здесь. С тебя и твоего Рэя. С этой... силы, что тянет тебя к нему против твоей же воли.
Мама положила руку на свой живот, и её взгляд смягчился.
— Возможно, это и есть высшая воля, Лиль. Не слепое подчинение, а... предназначение. Тяжелое. Спорное. Но твоё. Наше. И отрицать его — всё равно что пытаться остановить прилив.
Я замерла, её слова врезались в самое сердце. «Во главе всего это ты».
— ...белая волчица, — медленно, впитывая смысл, продолжила я, — которая должна была родиться, чтобы стать мостом. Не просто парой. А
