горле сжался ещё туже. И тут из-за поворота медленно выплыл алый Lexus. Они были здесь.
Дверь алого Lexus открылась, и он вышел. Не спеша, с той самой хищной грацией, что сводила с ума. В его взгляде не было и тени неуверенности. Он был здесь, на территории Теневых, и чувствовал себя хозяином. Он не стал ждать, пока мы выйдем. Он преодолел расстояние между машинами несколькими длинными, уверенными шагами. Его взгляд был прикован ко мне, сидящей за стеклом.
Отец, уже вышедший, нахмурился, но ничего не сказал. Мама мягко коснулась его руки и жестом предложила пройти в дом. Они обменялись понимающими взглядами и, бросив на нас последний оценивающий взгляд, поспешили внутрь, оставив нас наедине. Рэй подошёл к моей двери. Не постучал. Не попросил. Он просто взялся за ручку и открыл её, наклоняясь в проём. Его запах — дикий, дымный, знакомый до боли — ворвался в салон.
— Ну что, колючка, — его голос был тихим и обжигающе близким. — Готова к казни?
Я вышла из машины, выпрямившись во весь рост, стараясь скрыть дрожь в коленях.
— Я готова посмотреть, как ты будешь ползать у моих ног, Багровый, — парировала я, глядя ему прямо в глаза.
Он ухмыльнулся, и в его зелёных глазах вспыхнул азарт.
— Обещаю, ползать буду только в твоей постели. И не только я.
Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как предгрозовая туча. Война продолжилась. Но поле боя сменилось.
Прежде чем я успела найти достойный ответ, к нам подошли Оскар и Аврора. Оскар, мощный и грозный, смотрел на нашу с Рэем перепадаку с каменным лицом, но в уголках его глаз читалось лёгкое одобрение. Аврора же сияла, как всегда.
— Рэй, дорогой, — мягко сказала она, кладя руку ему на рукав, — не задерживай Лилю. Думаю, её родители ждут нас внутри.
Затем она повернула свой тёплый взгляд ко мне.
— Лиля, милая, ты просто сияешь.
Её слова были такими добрыми, таким контрастом на фоне нашего колючего обмена любезностями, что я на мгновение растерялась.
Рэй не сводил с меня взгляда, но слегка кивнул.
— Конечно, мама.
Оскар же, проходя мимо, бросил на меня оценивающий взгляд и тихо, так, что слышала только я, прорычал:
— Смотри, волчица, не разорви ему глотку в первый же день. Хотя... — он усмехнулся, — с ним это иногда полезно.
И они направились к дому, оставив меня стоять рядом с Рэем, с пылающими щеками и смесью ярости и смущения, кипящей в груди.
Его рука легла мне на талию — твёрдо, не оставляя пространства для возражений. Тепло от его ладони проступило даже через ткань платья.
— Пошли, — его голос прозвучал прямо у уха, низко и настойчиво.
Я отшатнулась и рыкнула, вкладывая в звук всю свою ярость.
— Убери руку, Багровый!
Но он не убрал. Наоборот, его пальцы впились в мой бок чуть сильнее, притягивая меня так близко, что я почувствовала жёсткую мышцу его плеча.
— Или что? — он наклонился так, что его губы почти коснулись моей кожи. — Снова будешь угрожать откусить мне что-нибудь? Мы оба знаем, что на самом деле ты хочешь совсем другого.
— Я хочу, чтобы ты сгорел в аду, — прошипела я, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной.
— Отличное начало для медового месяца, — усмехнулся он, заставляя меня сделать шаг к дому. — Но сначала придётся потерпеть общество наших родителей. Постарайся не бросаться на меня с ножом за обеденным столом. Хотя... — он оглядел меня с головы до ног, — с твоим характером, это вполне вероятно.
— Идиот, — выдохнула я, закатив глаза к хмурому небу. — Боги, мне достался в пару идиот.
Он рассмеялся — низко, искренне, и от этого звука по моей спине побежали знакомые мурашки.
— Зато твой идиот, — парировал он, не отпуская талию и направляя меня к крыльцу. — И, судя по всему, единственный, кто способен выдержать твой стервозный характер. Должен же был кто-то во всей вселенной найти в тебе прелесть, колючка. Видимо, это моя участь — быть тем самым святым дураком.
— Святой? — фыркнула я. — Ты и святость? Это самое нелепое, что я слышала за всю жизнь.
— А вот и нет, — он остановился на ступеньке, заставив и меня замереть, и наклонился так, что его дыхание смешалось с моим. — Раз уж я терплю твои укусы и угрозы кастрации и при этом всё ещё хочу тебя так сильно, что это физически больно... это ли не высшая форма святости?
Я открыла рот, чтобы найти что-то язвительное в ответ, но слова застряли в горле. Потому что в его глазах, сквозь насмешку, проглядывала та самая, оголённая, неудобная правда. И она была такой же пугающей, как и все его угрозы, взятые вместе. Мой взгляд непроизвольно скользнул вниз и... застыл. Он был возбужден. Очень. Это было заметно даже через ткань брюк.
— Ты что, уже... — голос сорвался на хриплый шепот. — Ты настоящий извращенец! Отпусти меня!
Я рванулась прочь, но его рука на талии лишь сильнее притянула меня, и я всем телом ощутила его напряжение.
— А что я должен делать? — его голос прозвучал прямо у уха, густой и насмешливый. — Ты пахнешь так, будто только что вышла из моей постели, смотришь на меня так, будто хочешь то ли убить, то ли сорвать с меня одежду, а потом удивляешься естественной реакции? Я не робот, колючка. Я — твой самец. И мое тело прекрасно знает, что ему нужно. Даже если твоя упрямая голова все еще пытается это отрицать.
Я с силой вывернулась, наконец разорвав его хватку, и, не оглядываясь, зашагала к дому. Но его голос настиг меня, низкий и полный неподдельного восхищения, от которого по спине пробежал противный, предательский трепет.
— У тебя отличная попка, колючка, — донёсся его голос сзади, ленивый и довольный. — Я тебе это уже говорил?
Я застыла на месте, сжав кулаки. Чёрт возьми! Его наглость не знала границ!
— Заткнись, Багровый! — бросила я через плечо, чувствуя, как жар заливает щёки.
— Не хочу, — он легко догнал меня, снова сократив дистанцию, но на этот раз не прикасаясь. — Мне нравится, как ты злишься. И как эта самая попка
