конвульсиях.
Он издал низкий, победный рёв, и я почувствовала, как его тело напряглось в последнем, мощном толчке, а затем его горячая сперма хлынула в меня, заполняя пустоту, запечатывая связь, завершая ритуал. Он рухнул на меня, его тяжесть была невыносимой и единственно желанной. Мы лежали, беспомощные, слипшиеся от пота, дыша в унисон. Жар на моей шее, где была его метка, наконец утих, сменившись глубоким, умиротворяющим теплом. Боль ушла. Осталась только эта оглушительная тишина и осознание того, что ничего уже не будет прежним.
Глава 17. Это ничего не значит
Тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная лишь тяжёлым стуком двух сердец, постепенно возвращающихся к своему ритму. Его вес на мне был гранитной глыбой, придавившей к поверхности кровати, но в этом была странная безопасность. Я лежала, раскинувшись, чувствуя, как последние судороги утихают, сменяясь глубокой, сладостной истомой.
Он первым нарушил молчание, его голос был хриплым, пробивающимся сквозь усталость.
— Лиля...
Одно лишь слово, но в нём был целый океан смыслов. Извинение? Вопрос? Признание? Я не ответила. Не могла. Моё тело было тяжёлым, как свинец, разум — пустым и чистым, будто после бури.
Он медленно приподнялся на локтях, чтобы не давить на меня всей массой. Его взгляд скользнул по моему лицу, по запекшимся слезам на висках, по распухшим от поцелуев губам. В его зелёных глазах не было торжества. Была та же усталая, оголённая правда, что и в моей душе.
— Больно? — тихо спросил он.
Я покачала головой. Нет. Боль ушла. Её место заняло что-то другое. Чувство завершённости. Странное, пугающее спокойствие. Метка на шее больше не пылала. Она тихо теплилась, как уголёк в пепле, напоминая о связи, которая теперь была запечатана не только магией, но и плотью.
— Теперь ты моя, — прошептал он, но это не звучало как заявление прав. Это звучало как констатация факта — По-настоящему.
Я закрыла глаза, чувствуя, как его слова резонируют где-то глубоко внутри. Да. По-настоящему. Все барьеры рухнули. Все стены были сметены. Осталась только эта оголённая, дрожащая суть — он и я.
Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и прижал к своей груди. Его рука легла на мою спину, большая и тёплая, прижимая меня так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца. Это был не жест собственности. Это был жест... причастия. Мы были двумя половинками, которые, наконец, сошлись, пусть и в огне, и боли.
— Я не отпущу тебя, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, тихо, но с той же неумолимостью, что и всегда. — Никогда.
Раньше эти слова вызвали бы во мне бурю ярости и протеста. Сейчас же они вызвали лишь глухую, предательскую дрожь облегчения.
— Я знаю, — прошептала я в ответ, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах — теперь знакомый, почти свой.
Мы лежали так, не двигаясь. Война закончилась..Пока.. Не победой и не поражением и теперь, в тишине его комнаты, под его тяжёлой, защищающей рукой, я впервые позволила себе просто быть. Его. Луной. Лилей. Всей разом. И это было страшно. И это было единственно верно.
Он лениво провел пальцами по краю моей рубашки, и в его глазах вспыхнули знакомые искры озорства, смешанные с неподдельным удивлением.
— Знаешь, — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, — я даже не распаковал свою Луну как следует. Вся в одежде. Какая несправедливость.
Жар хлынул мне в лицо. Я потянулась к рубашке, пытаясь прикрыть открывшиеся участки кожи, но его рука мягко, но настойчиво остановила меня.
— Рэй Багровый, — я попыталась вложить в свой голос возмущение, но получился лишь смущенный, перехваченный дыханием шепот, — ты невыносим.
Он рассмеялся — тихим, довольным смехом, от которого по моей спине пробежали мурашки.
— Зато честен, — он наклонился, и его губы коснулись моей ключицы поверх ткани. — И очень, очень терпелив, но даже у моего терпения есть пределы, колючка. Особенно когда моя Луна пахнет так... соблазнительно.
Я с силой пихнула его в грудь, заставив неожиданно потерять равновесие. С грохотом он свалился с узкой односпальной кровати на пол.
— Эй! — раздалось из-за кровати возмущённое ворчание.
Но я уже была клубком, туго закутанным в одеяло, как в кокон. Только кончик носа и глаза остались снаружи. Я намертво вцепилась в края одеяла изнутри, сердце колотилось, но на губах дрожала сдерживаемая улыбка.
Из-за кровати поднялась его растрёпанная голова. Он смотрел на мой одеяльный кокон с таким комичным выражением обиды и непонимания, что я не выдержала и фыркнула.
— Вот так вот? — он поднял бровь. — Использовала и выбросила? Жестоко, Теневая. Очень жестоко.
Он потянулся к одеялу, но я откатилась к стене, издавая нечто среднее между рычанием и смехом.
— Никаких тебе больше колючек, — пробормотала я в одеяло. — Сеанс окончен.
Мой взгляд скользнул вниз — и застыл. Он все еще был возбужден, его член напряженно пульсировал в полумраке комнаты. Волна жара ударила в лицо, и я с писком нырнула под одеяло с головой, закутавшись в него так, что не осталось ни единой щели.
Из-под одеяла донесся его низкий, довольный смех.
— Что, колючка? Испугалась? — Кровать прогнулась под его весом, когда он снова подобрался ко мне. Я почувствовала, как его рука легла на мой «кокон». — Это естественная реакция на тебя. Даже если ты решила притвориться клубком.
Я замерла, не дыша, чувствуя, как сквозь толстый слой ткани до меня доходит его жар. Он не пытался развернуть меня, просто лежал рядом, его дыхание было слышно даже через одеяло.
— Ладно, — он вздохнул с преувеличенной покорностью. — Буду ждать, пока моя Луна сама не решит выйти из кокона. Но предупреждаю, мое терпение не безгранично.
— Багровый - это был раз, лишь раз что бы метка не жгла , не придумывай себе
Его смех мгновенно оборвался. Кровать скрипнула, когда он приподнялся на локте. Даже через одеяло я почувствовала, как изменилась атмосфера в комнате — напряжение снова стало осязаемым.
—Ошибаешься, колючка.
Его голос прозвучал тихо, но с той самой сталью, что была в нём с самого начала. В нём не было ни намёка на шутку.
—Это было только начало. Метка... она теперь не жжёт. Она требует. И твоё тело, — он легонько ткнул пальцем в мой бок через одеяло, заставив меня вздрогнуть, —
