нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, его молчаливое дежурство было красноречивее любых слов. Это была не победа и не поражение. Это была новая, незнакомая территория в нашей войне, где противники вдруг обнаружили, что ранят друг друга гораздо глубже, чем предполагали.
Я открыла глаза. Взгляд сразу же нашёл его, сидящего рядом. В глазах стояла тягучая, слабая ярость.
— Ну что, — сказал он. — Довольна, не сломленная волчица?
Тревога на его лице сменилась привычной напряжённой сдержанностью, но в глубине глаз что-то беспокойное ещё шевелилось.
— Это вообще-тотымне метку поставил, — сказала я, с трудом приподнимаясь на локте. Каждое движение отзывалось тупой болью в шее, но мазь делала своё дело — адский жар утих. — Всё из-за тебя. Всё.
Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Просто смотрел, и его молчание было красноречивее любых слов.
— И что теперь? — спросила я, и в голосе прозвучала не злость, а усталая, беспомощная растерянность. — Будешь сидеть тут и смотреть, как я медленно сгораю из-за твоего «незавершённого ритуала»?
Он медленно выдохнул.
— Я не знаю, что делать, Лиля, — его признание прозвучало тихо и оголённо. — Никто никогда не... не останавливался на полпути.
— Поздравляю, мы первопроходцы, — я с горькой усмешкой откинулась на подушку. — Изобретатели новых, изощрённых видов пыток.
— Лиль, — его голос прозвучал тихо, но с такой интенсивностью, что все мои саркастичные замечания застряли в горле. Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах не было ни капли насмешки или защиты. Была лишь голая, неприкрытая боль. — Мне сейчас не смешно.
Он сделал паузу, словно подбирая слова, давящиеся комом.
— Я чувствую свою боль. Но она — ничто по сравнению с тем, как я чувствуютвоюболь.
Эти слова повисли в воздухе, сметая всё — нашу вражду, гнев, упрямство. Он не просто видел мои страдания. Ончувствовалих. Через эту проклятую связь, через эту метку, что жгла нас обоих. Его собственная боль от незавершённости ритуала была лишь слабым эхом той агонии, что прожигала меня изнутри. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Вся моя защита, всё моё сопротивление рухнуло перед этим простым, ужасающим признанием. Он не просто причинил мне боль. Он был вынужден делить её со мной. И в этот момент он страдал, возможно, даже сильнее, потому что был причиной.
— Я... я не знала, — прошептала я, и эти два слова были самым честным, что я произнесла за всё время. Они сорвались с губ сами, без мысли, без защиты.
Я не знала, что он чувствует это так остро. Думала, эта связь — лишь инструмент давления, одностороннее оружие в его руках. А оказалось... оказалось, что это обоюдоострый меч. Что, причиняя мне боль, он обрекал на страдания и себя.
Я откинулась на подушку, закрыв глаза, пытаясь осмыслить это. Враги, связанные не только ненавистью, но и общим страданием. Это было хуже, чем любая война. На войне можно ненавидеть. А здесь... здесь всё было перепутано. Его боль отзывалась во мне, а моя — терзала его. Где тут место злости? Где тут место сопротивлению?
Я открыла глаза и снова посмотрела на него. Его лицо было по-прежнему напряжённым, но теперь я видела в нём не только волка-альфу, но и... человека. Запутавшегося. Страдающего. Такого же заложника этой ситуации, как и я.
— Что же нам теперь делать? — тихо спросила я, и на этот раз в моём голосе не было вызова. Был лишь вопрос, обращённый к нему, к себе, к самой судьбе.
— Ждать, — его голос прозвучал низко, без прежней ярости, но с неумолимой, хищной уверенностью. — Ждать, когда ты, наконец, поставишь свои мозги на место и перестанешь бороться с тем, что уже неизбежно.
Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотизирующим.
— И завершить ритуал, колючка. Потому что другого выхода нет. Ты можешь неделю проваляться здесь, можешь месяц изводить себя и меня этой болью. Но в конце этого пути нас всё равно ждёт одно и то же. Ты знаешь это. Так же, как и я.
Его слова не звучали как угроза. Это была простая, безжалостная констатация факта, которую мы оба чувствовали на уровне инстинктов. Эта связь не исчезнет. Боль не утихнет сама по себе. Незавершённый ритуал будет разъедать нас изнутри, пока один из нас не сломается.
— Я не буду заставлять тебя, — добавил он тише, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на старую, ещё не забытую боль от моих слёз в душевой. — Я буду здесь. Рядом. Напоминая тебе о том, что единственное лекарство — это я.
— Чёрт, Рэй, — выдохнула я, закрывая глаза, — ты невыносим.
Но в этот раз в моих словах не было прежней ярости. Была усталая, почти обречённая констатация факта. Он был невыносим. Своей упрямой уверенностью. Своим хищным, безжалостным терпением. Своей готовностью ждать, зная, что время работает на него.
— Знаю, — он не стал спорить. В его голосе даже прозвучала тень чего-то, что можно было принять за усмешку. — Но ты ведь уже начинаешь привыкать.
Это было самое ужасное. Что я и вправду начинала. К его запаху. К его присутствию. К этой боли, которая стала привычным, тлеющим фоном. И к той странной, извращённой заботе, что сквозила в его упрямом отказе решить проблему самым простым для него способом — силой. Я отвернулась к стене, но его образ, его слова, его боль — всё это оставалось со мной. Он был невыносим. Но он был прав. И это делало его присутствие в моей жизни не просто невыносимым, а неотвратимым. Как сама луна на ночном небе.
И тут я почувствовала, как его губы коснулись моего загривка. Там, где пылала метка.
Это не был поцелуй страсти или собственности. Это было нечто другое. Нежное, почти что... просящее. Тёплое, влажное прикосновение его губ к воспалённой коже стало странным противоядием. Острый, режущий жар будто бы на мгновение отступил, сменившись глубокой, пульсирующей волной тепла, которая разлилась от самого места укуса по всему телу, смывая часть напряжения и боли.
Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Этот жест был настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что было между нами, что все мои защитные стены дали трещину. Он не сказал ни слова. Просто прикоснулся губами к моей ране, к нашему общему проклятию
