обжигал кожу на моей щеке.
— Что ты задумала, Теневая? — его шёпот был настолько тихим, что его уловил только я.
Я повернула к нему голову, сохраняя невозмутимое выражение лица.
— Учу политологию, Багровый, — ответила я так же тихо. — А ты мешаешь.
Я снова уставилась в блокнот, выводя на чистом листе бессмысленные каракули. Это было невыносимо. Каждая клетка моего тела трепетала, требуя приблизиться, прикоснуться, признать его. Но мой разум, закованный в сталь, держал оборону. Я дышала ровно и глубоко, концентрируясь на словах профессора, на звуке собственного сердца, на чём угодно, только не на нём.
Прошло пять минут. Десять. Он наконец отвёл взгляд, уставившись в окно, но его кулаки так и не разжались. Напряжение между нами было густым, осязаемым. Оно висело в воздухе, как запах перед грозой. Но я сидела. Я не сбежала. Я не набросилась на него с когтями. Я просто... была. Близко, но не рядом. И в этом был мой первый, крошечный, но очень важный триумф. Война не закончилась. Но я только что выиграла своё первое сражение. Не против него, а против самой себя.
Я понимала, почему метка горела так невыносимо. Он поставил метку. Закрепил свою связь со мной на самом фундаментальном, магическом уровне. Но ритуал не был завершён. Между нами не было секса. Не было той финальной, животной близости, которая должна была утолить ярость зова, успокоить бушующую магию метки и сплавить наши души в единое целое. Он отметил меня, как свою добычу, но не сделал её своей самкой в полном смысле этого слова.
И теперь метка... прожигала. Она была как раскалённая докрасна проволока, вшитая в плоть, которая не остывала, а лишь разогревалась от его близости. Она не успокаивала зов, а лишь распаляла его, напоминая телу о незавершённости, о незаконченном ритуале, о пустоте, которую следовало заполнить. Сидеть рядом с ним, как оказалось, было самой изощрённой пыткой, какую я могла себе представить. Каждый его вздох, каждый мускул, каждое биение его сердца — всё это отзывалось во мне невыносимым эхом, болезненным и сладким одновременно. Моё тело кричало, требуя завершить то, что он так грубо начал. Оно хотело, чтобы он прикоснулся, чтобы он взял, чтобы он заполнил эту пустоту, которую сам же и создал.
Но я сидела. Стиснув зубы до хруста, впиваясь ногтями в ладони. Я принимала эту боль, этот огонь, этот невыносимый зов. Потому что, терпя это, я доказывала себе, что я — больше, чем просто его метка. Что моя воля сильнее зова плоти. Что даже незавершённый ритуал не сделает меня его рабыней. Он мог прожигать меня изнутри. Но он не мог заставить меня сгореть.
Пара закончилась. Звонок прозвенел, словно где-то очень далеко. Моё тело, больше не сдерживаемое силой воли, окончательно сдалось. Голова бессильно упала на прохладную поверхность парты, а мир поплыл перед глазами, погружаясь в тёмную, густую муть. Последним, что я почувствовала, был нестерпимый, всепоглощающий жар на загривке, будто меня и вправду держали над огнём.
Я не видела, как он подошёл. Не слышала его шагов. Но вдруг ощутила, как чьи-то сильные руки подхватили меня. Знакомый запах — дым, дикий мёд и ярость — ударил в нос, и даже в беспамятстве моё тело отозвалось на него глухой, внутренней дрожью. Я бессильно уткнулась лицом во что-то твёрдое и тёплое — в его плечо. Сознание то уходило, то возвращалось обрывками. Мелькали потолки коридоров, встревоженные лица студентов, которые расступались перед ним. Слышался его голос, отдающий кому-то резкие, короткие приказы. В его движениях не было ни злобы, ни торжества. Была лишь сосредоточенная, неумолимая целеустремлённость. Он нёс меня. Нёс в медпункт, оставляя позади аудиторию, наш незавершённый поединок и своё собственное упрямство. И в этом не было ни капитуляции, ни победы. Было нечто большее. Нечто, что заставляло даже моё помутнённое сознание цепляться за единственную ясную мысль: всё стало ещё сложнее.
Глава 15. Метка
Сознание возвращалось ко мне обрывками, как сквозь густой туман. Я почувствовала мягкость кушетки под спиной и прохладную ткань простыни. А потом голоса. Его голос — низкий, сдавленный, с непривычной ноткой беспокойства.
— Мы не завершили ритуал, а метка горит. Есть что-то, чтобы сбавить жар?
Голос медсестры, спокойный и усталый, прозвучал в ответ:
— Рэй Оскарович, вы понимаете, что лучше всего будет просто сделать то, что должно, и разом решатся все проблемы?
Я замерла, притворяясь ещё без сознания, ловя каждое слово.
— Нет, — его ответ прозвучал резко и окончательно. — Нужна мазь. Да хоть что-то, просто притупить боль.
Последовала пауза. Я представила, как медсестра качает головой.
— Ну... могу обезболивающим намазать. Жар поутихнет, но он всё равно будет ощутимым. — Ещё одна пауза, и её голос стал мягче, с лёгким укором: — Идёте против природы, молодой человек. Это редко к добру приводит. Займитесь лучше сексом уже.
Я услышала шуршание, звук открывающейся баночки, а затем почувствовала лёгкое, прохладное прикосновение к своему пылающему загривку. Мазь пахла мятой и чем-то горьким, лекарственным. Острый, режущий жар действительно начал отступать, сменяясь глухой, тлеющей болью. Но медсестра была права — он никуда не делся. Он был как предупреждение. Как тихий, но настойчивый голос самой природы, которую он так отчаянно пытался обмануть.
И в его отказе «сделать то, что должно» была не только его упрямая воля. В этом был и странный, неуклюжий намёк на уважение. К моему выбору. К моей боли. К тому, что даже в этом древнем, животном ритуале он, против всех своих инстинктов, пытался оставить за мной право голоса. Это понимание было таким же горьким и сложным, как и сама мазь на моей коже.
Он сел рядом на стул, который с тихим скрипом поддался его весу. Я притворялась спящей, но сквозь прищуренные ресницы видела его — склонившегося над кушеткой, с лицом, на котором привычная маска надменности треснула, обнажив тревогу. Его взгляд скользил по моему бледному лицу, по влажным от пота волосам на лбу, задерживался на повязке на моей шее. Он не говорил ничего. Просто сидел, его огромная фигура казалась внезапно сломленной. Пальцы сжимались и разжимались на коленях, будто он не знал, куда деть свою силу, своё отчаяние. Он смотрел на меня так, словно впервые видел хрупкое существо, кому боль причинил и которую теперь не мог исцелить привычным для себя способом — грубой силой.
В тишине медпункта,
