высказывания Ленца, чем вложить в его уста нацистские идеи. И в этом вопросе ему удалось добиться своего. «На следующий день, – вспоминал он, – я зашел в комиссионный магазин, и там был Скотт. Он подбежал, обнял меня и расцеловал»[785].
И вот, после напряженного совещания, Джозефу Брину удалось реализовать почти все пункты списка. Он поставил галочку напротив семи из десяти пунктов, поставил знак вопроса возле двух очень незначительных пунктов, а рядом с предложением о коммунистах написал «НЕТ». Наконец, он сообщил Луису Б. Майеру, что сделаны практически все изменения[786].
В течение следующих четырех месяцев режиссер Франк Борзаж снимал новую версию «Трех товарищей». В мае 1938 года Георг Гисслинг был снова приглашен на предварительный просмотр, и на этот раз он сообщил, что у него есть всего несколько пустяковых просьб: убрать кадр с барабанами на параде и сократить сцену с дракой. MGM сделала все, как он сказал, и наконец картина была выпущена в прокат[787].
С точки зрения Гисслинга, из «Трех товарищей» устранили все оскорбительные реплики и сцены благодаря его поведению в прошлом году. Он так резко отреагировал на второй фильм трилогии, что ему без проблем удалось добиться своего в третьем. И это было серьезное достижение, ведь «Три товарища» могли стать первым открыто антинацистским фильмом американской студии. В критический момент, когда крупная голливудская постановка могла бы оповестить мир о том, что происходит в Германии, право на окончательный монтаж имели не создатели фильма, а нацисты.
Через несколько недель после того, как отредактированная версия «Трех товарищей» попала в кинотеатры США, возникла другая ситуация. Второй раз за 1938 год в офис Хейса прибыл антинацистский сценарий[788]. Он был написан Джоном Ховардом Лоусоном, талантливым еврейским сценаристом, а в его основу легли мемуары Винсента Шина «Личная история» – удостоенный наград рассказ американского репортера о своем пребывании за границей[789]. Фильм ожидал запуска в производство – оно должно было начаться через девять дней под руководством Уолтера Вангера из United Artists, а на главную роль был выбран Генри Фонда[790].
Когда Джозеф Брин читал сценарий «Личной истории», в его памяти была свежа последняя встреча с Гисслингом. Еще не дойдя до половины, он почувствовал сильное беспокойство. Эта история – последняя, которую необходимо изложить далее во всех подробностях, – не была похожа на те, что он читал раньше. Вот что в ней происходило:
Студент американского колледжа по имени Джо Шеридан сомневался, представляет ли его образование хоть какую-то ценность в мире, стоящем на пороге войны. Он бросил учебу и устроился на работу на студию кинохроники. Перед отъездом на первое задание в Испанию он влюбился в прекрасную женщину по имени Мириам. Через несколько месяцев Мириам узнала, что с ее матерью что-то случилось, и вскоре они вдвоем оказались в Берлине у ее отца, доктора Бергеманна, всемирно известного врача[791].
«Твоя мать покончила с собой, – сказал доктор Бергеманн. – Потому что я еврей! А она – нет! Вы не представляете, до какой степени дошел общественный остракизм». Врач объяснил, что его жена предпочла умереть, но не подчиниться нацистам. Он повернулся к рыдающей дочери. «В этом нет ничего постыдного, Мириам. Я хочу, чтобы ты гордилась, – мои единоверцы всегда гордились своими корнями».
Мириам медленно подняла голову. «Я горжусь тобой, отец», – сказала она[792].
На следующий день произошел еще один кризис. Арийская женщина по имени Виктория фон Рейн посетила доктора Бергеманна и сказала, что беспокоится о своем здоровье. Врач осмотрел ее и понял, что женщина опасно больна. Если он не прооперирует ее в ближайшее время, она умрет. По его словам, еврею строго запрещено оперировать арийца, но он знал ее много лет и был готов рискнуть. Тем же вечером Джо пришел к Виктории с просьбой не подвергать доктора опасности. Она поняла его беспокойство и решила отказаться от операции.
После нескольких недель пребывания в Берлине Джо стал яростным антинацистом. Он снимал кадры преследования евреев и тайно вывозил отснятую пленку из страны. Он также придумал, как вывезти еврейских детей из Германии. Описание их отъезда было захватывающим: «Платформа берлинского вокзала – ночь… Беженцы с семьями и багажом на платформе рядом с поездом… Кто-то в толпе начинает петь еврейскую песню – другие подхватывают ее… Родители, остающиеся на родине, лихорадочно прощаются с детьми. Пение становится все громче. Из толпы раздаются крики [ «Шалом»] и т. д. …Заунывное пение, выражающее чувства народа, мужественного и трагического одновременно, смешивается с нарастающим стуком колес, набирающих скорость»[793].
После спасения еврейских детей Джо оставалось последнее дело: он хотел забрать Мириам в США. Он сделал ей предложение, и она согласилась. Затем, когда они уже собирались пожениться в американском консульстве, Мириам арестовала тайная полиция. Причина ареста была типичной: она еврейка и слишком много времени проводит с Джо, который считается арийцем. Джо обратился к единственному знакомому ему человеку, обладавшему властью, – герру фон Рейну, мужу женщины, нуждавшейся в операции.
«Прошу, не оставьте ваших же друзей в беде, помогите», – сказал Джо.
«Евреи мне не друзья, – ответил герр фон Рейн. – Теперь мы не считаем их частью немецкого народа».
«Это безумие», – сказал Джо.
«А я считаю, что безумие – это приходить ко мне с просьбой помочь заключенной еврейке. Я не хочу иметь с этим ничего общего»[794].
В конце концов Мириам освободили. Она пересекла границу с Австрией и вышла замуж за Джо в Вене. В разгар торжества доктор Бергеманн получил телеграмму: Виктория фон Рейн была крайне больна, и в Вене ее ждала срочная операция. Она приехала 12 марта 1938 года, в день, когда немецкие войска вошли в Австрию в ходе аншлюса. Операция прошла успешно, но Виктории все еще требовалось переливание крови, а единственным человеком с ее группой крови оказалась Мириам. Доктор Бергеманн сделал переливание, и как раз в этот момент в дверь ворвались немецкие солдаты.
«Эта женщина очень больна, – сказал им доктор Бергеманн. – Вы будете отвечать за ее жизнь».
«Она из ваших? Еврейка?» – спросил один офицер.
«Если нет, вы знаете, какое наказание вас ждет», – сказал другой.
«Да, – ответил доктор Бергеманн. – Я могу вас заверить, что в ее жилах течет еврейская кровь»[795].
После операции герр фон Рейн осознал ошибочность своих действий. «Мы пытались превратить ненависть в религию! – сказал он. – Это преподносилось как величайшее достижение, пик славы в истории нашей страны… но я знаю, что происходит на самом деле. Давно знал, но боялся
