переулок и, лавируя между домами, направился в нищий квартал, к той самой лачуге, где проживала до этого мать, и в которой она умерла.
Бабушка Мила встретила его на низеньком и маленьком порожке у входной двери. В тусклом свете маленькой свечи она перебирала горох. Антоний приветствовал вставшую ему навстречу старушку крепкими, сыновними и самыми нежными, на какие был способен огромный парень, объятиями, а потом попросил бабушку отойти в сторону. Бабушка Мила попросила не быть слишком грубым только для того, чтобы проявить заботу о сыне, который пил со своими дружками в комнате, а старушка сидела на улице и перебирала при тусклом свете свечи горох.
Не став стучаться, Антоний открыл скрипучую створку, нагнул голову на бок, чтобы не удариться о притолоку, шагнул через порог. Пьяная компания даже и не подумала на него обратить внимание, хотя девка, что сидела у порога на полу, подпирая спиной хлипкую стену, подняла голову и окатила его одурманенным взглядом. Антоний глянул на неё полными презрения глазами. Однако презрения она не увидела, а приятного на внешность молодого человека — да. Оттого раскрыв щербатый рот, противно загыгыкала, попыталась что-то сказать.
— О-о… Ы… А… Пфх… Мн… — только и вырывалась из её рта. Она тыкала в него пальцем, пыталась встать. Гоготала.
Антоний лишь на доли секунды подумал о том, стоило ли её трогать или нет, но уже через мгновение решительно подхватил бабу за шиворот и выбросил в коридор. После подошёл к дружной компашке из трёх человек, которая о чём-то важном беседовала, громко перекрикивая друг друга и при этом гогоча, словно стая гусей, схватил одного и выбросил из комнаты. Потом другого и следом уже, взяв за шиворот, Ефсея. Вышел с ним в коридор. Зыркнул на готовых к драке дружков и, пиная их к выходу, потянул упиравшегося и что-то говорившего Ефсея за собой. Открыв дверь, он выбросил каждого в маленький дворик, потом перекинул через невысокий заборчик и приготовился уже наподдать, когда пьянчуги, да и сам Ефсей — девки к тому моменту уже не было — унеслись по улице быстрее ветра и с такой же скоростью скрылись за поворотом.
— Каждому своё наказание, соколик мой, — бабушка Мила убирала со стола, и Антоний ей помогал, составлял грязную посуду в таз, наливал в него воду. — Видно где-то я согрешила, раз такой у меня пьяница сын. Но думаю всё дело не в грехе, а в том, что не смогла воспитать, как положено. Пылинки с него сдувала, позволяла многое. Любила его до усмерти. Да и сейчас люблю, но всё чаще готова удавить гада собственными руками, — и бабушка Мила тихо рассмеялась. — А всё то, что не надо было мне бежать за тридевять земель и счастье там искать. Вот оно счастье. Сейчас жила бы в Славорусии Светлой, рядом с сёстрами своими.
— Почему же после смерти мужа не уехала, бабушка Мила? — спросил Антоний, беря с подставки губку и сначала её опуская в воду, а потом намыливая хорошо.
— А кто ж его знает, мой соколик, — отозвалась бабушка Мила. — Баба-дура.
— Глупости, — сказал Антоний, глянув на неё. Она улыбнулась, забрала у него губку и стала мыть посуду…
— Потом завербовали… — тихо буркнула она, но горечи в голосе не было…
— Я скоро уйду, Тошенька, — тихо говорила она после, раскуривая трубку и глядя на облепленное звёздами небо. В малом дворике, где рос гранат и были натянуты верёвки для белья, стояла гулкая тишина. Бабушка Мила сидела на маленькой табуреточке, а Антоний на низком порожке, кое-как уместившись в узком проёме. — Туда, куда ушла твоя мама. Пойду по звёздной дороге, в другой мир…
Антоний смотрел на профиль старушки и ему становилось горько. За эти годы, что они прожили в Византии, бабушка Мила стала самым родным и близким человеком. Но она была уже старой, как-никак триста лет, это возраст. Но всё равно больно… И пахло от неё как от матери, смертью.
— И ты покинешь эту гадкую страну, — шептала она. Потом опустила лицо и посмотрела на него. Антоний плотнее сжал зубы, сердце забилось сильнее. Лежавшие на коленях руки он сцепил в крепкий замок. — Совершишь самый большой и правильный поступок. Спасёшь и себя, и других. Ты станешь героем. И о тебе однажды сложат песню. О тебе и об этом подвиге. Но пока, береги себя, мальчик мой, — и она протянула сморщенную маленькую ладошку и погладила его по гладко выбритой щеке.
Бабушка Мила была ведьмой и волчицей. Провидицей… А может просто много знала и мудростью была не обделена. Антоний очень любил её.
— Бабушка Мила… — горячо прохрипел он, накрывая её ладошку своей огромной, горячей, шершавой ладонью. — Может…
— Чш-ш-ш, — она приложила указательный палец к дрогнувшим губам. — Нельзя. И так надо. Тебе предстоит трудный путь, а старуха вроде меня тебя будет только тормозить и, самое главное, ничем тебе не поможет.
— Но всё же…
— Тошенька, соколик мой, — прошептала горячо она, откладывая не глядя трубку и беря его за лицо обеими руками. — Так положено и так надо. Не спорь со мной и не делай ничего, что было бы не правильно и усложнило бы тебе путь. Он итак трудный. Он зыбкий. Он опасный. Но ты справишься. Потому что ты не только сильный, но и умный мальчик. Ты добрый и отважный. Ты сын своего отца, Добрынюшка. Не просто так он дал тебе такое значимое, красиво имя, мой соколик. Береги его.
И бабушка Мила расцеловала Антония дрожащими, сморщенными губами в щёки, а потом прижала его голову к своей маленькой, иссохшей груди и некоторое время гладила по волосам, что-то шептала, стягивала платок, который сама же вышивала и ему подарила, запретив волосы остригать. «Волосы — это сила», — говорила она. Путалась пальцами в расплетённой косе, и золотистая волна спадала на спину и Антоний не отстранялся, потому что ему было хорошо и тепло.
Затем бабушка Мила чуть отодвинулась от него, вытянула из кармана длинный от вязанной кофты шнурок, затянула несколько узлов на его кончиках и повязала его Антонию на шею. И снова зашептала заклятье-молитву и ещё раз расцеловала в щёки, будто маленького мальчишку.
— Ты сделал правильный выбор. Тот зверёныш тот самый… Отдашь его ведьмаку у самой мёртвой земли, — прошептала она, глядя на Антония ясно-голубыми, нереальными глазами. — Никуда не сворачивайте. Идите через мёртвый лес… Ведьмаче сможет вывести вас… Без шнура будет тяжко…
Бабушка замолчала, потом склонила голову, сморщилась. Антоний осторожно поднялся, поддерживая её за руки, чтобы она не соскользнула с табурета,
