поднял и отнёс в их с матерью комнату. Там уложил на кровать, на которой уже не было подушек и пропитанного потом матраца, там лежало простое одеяло. Сходив к бабушке Миле в комнату, взял подушку и покрывало. Вернувшись, подложил подушку под голову и накрыл старушку покрывалом.
— Я всё сожгла, — тихо шептала бабушка Мила. — И подушки, и матрац, и одеяла…
— Я не успею сходить в администрат…
— Да и не надо. Чего туда идти-то. Эта лачуга нам с тобой уже не понадобится.
— Я воды принесу.
— Спасибо, соколик.
Антоний набрал в стакан воды и подал бабушке. Сначала хотел сам напоить, но она отстранила его руку.
— Я всего лишь ослабла от взора, не более того, — стараясь быть строгой, сказала она, забрала стакан. Но рука дрожала. Выпила половину.
Потом, когда бабушка Мила заснула, Антоний снова вышел во двор, выбил из трубки табак, положил её на табурет и некоторое время смотрел на звёзды. Затем вернулся в комнату, лёг на полу и заснул. Проснувшись утром от лёгких старушечьих шагов, умылся, быстро позавтракал приготовленной гороховой кашей и рисовыми лепёшками, взял у старушки туесок — завёрнутые в платки рисовые лепёшки и вяленую рыбу, в дорогу, как пояснила бабушка Мила. Старушка вновь заплела его, замотала косу платком, уже другим, более ярким и с длинной бахромой, в которую были кое-где вдеты каменные бусины и навязаны узелки, и только тогда, расцеловав старушку и крепко её обняв, Антоний с тяжёлым сердцем вышел за калитку и пошёл в сторону храма.
В келью он пробрался уже с рассветом, но как ни странно никто не упрекнул его, что он отсутствовал в храме всю ночь. Сложив туесок бабушки Милы и кошель с небольшой суммой медяков, что сумел накопить за время службы в небольшой мешок, Антоний отправился принять ванну. Там же почистил зубы. Сунул зубной порошок и щётку в карман. Больше Антоний ничего не взял, чтобы не привлекать к себе большого внимания. Мешочек он спрятал под плащ.
Выйдя из кельи, он спустился в столовую и вместе со всеми, помолившись, позавтракал. Потом прошёл в кузнецкую, помыл и подправил заточку клинка. И только после этого охотников собрали во дворе.
Клирик, который вёл его к верховному архиепископу, говорил долгую и занудную речь, и Антоний слушал в пол-уха, почему-то именно в этот момент размышляя о том, за какие заслуги он удостоился аудиенции у самого Кирилла. Лично задавать вопросы, чтобы получить либо сомнительные ответы, либо очередной ворох оскорблений, Антоний не стал. Однако размышлял, что слишком ценную жертву выбрал. Хотя, не выбирал. Лишь остановился, чтобы внимательно рассмотреть бешеного — рвущийся на цепях заключённый его поражал. И вдруг так странно правильно сложились звёзды. Бабушка Мила сказала, что выбор он сделал верный, Кирилл явно знал в то, что Антоний выберет бешеного, а если не знал… Но был уверен в том. И лишь Антоний, словно пешка, стоял на месте и позволял и людям, и Судьбе собой руководить. Впрочем, ему это было безразлично. Лёгкое волнение растекалось по венам лишь от той мысли, что скоро его жизнь должна перемениться вновь. Но в отличие от того, когда его продавали, здесь Антоний делал выбор сам.
После речи клирика их отправили переодеться. Одежда охотника ничем не отличалась от привычной, разве что юбку можно было снять, да туника была из более мягкой ткани, но с кожаными налокотниками. Жилет чуть темнее, с крестом на груди, плащ чуть свободнее и легче. Антоний почистил кожаные штаны и сапоги, затянул на талии шнурок юбки, заткнул полы за пояс. Её снимать он не стал. Может пригодится? Пристроил меч за спиной, сменил шапочку на другую шапку, более мягкую. Взял перчатки из мягкой кожи, на бедро приладил кинжал. На поясе приторочил пару склянок со святой водой, обязательный атрибут охотника — ни черта эта вода не помогала, разве только жажду утолить. Потому немного поразмыслив, Антоний пристроил рядом ещё пару бутылочек. Заткнув за сапог голенища ещё один тонкий кинжал, Антоний проверил кошель, затем сунул его в мешок, а мешок повязал на пояс, под юбку и только после этого вышел.
Что из себя представляла живая охота он знал хорошо. Три года назад он уже участвовал в подобной «развлекательной программе» для элиты и зажравшихся епископов. Ничего особенного в себя она не включала. Правила просты: есть жертва, есть охотник. Трубит рог, и жертва бежит прочь, ей дают фору в несколько секунд. Следом бежит охотник. Далее, от охотника требуется загнать жертву в определённое место и там он может делать с несчастным всё, на что способна его фантазия: скрутить на бок голову, оторвать ногу, сломать руку, побрить на лысо и так далее. Но только не убивать по настоящему. Жертва имеет право защищаться и обороняться. Нанести вред охотнику она может, но ни в коем случае не убить. За охотой наблюдают «зрячие», такие же храмовники, как Антоний, ну и быть может кто-то из элитных войск.
Живая охота — визитная карточка византийцев. Церковь каждый раз оправдывает этот презренный по мнению Антония акт, в очередной раз заливая гражданам в уши речи о том, что демоны должны быть повержены. И что самый страшный демон — это грешник, а грешников слишком много в нашем мире. И очистить этот мир может только церковь. Каким образом эта охота очищает мир от скверны, никто вопросом в открытую не задавался. Антоний, да и другие знали, эта игра лишь для услады зажравшейся элиты и церковников, не более того. Традиция живой охоты длиться уже много веков, но Антоний даже близко не собирался принимать условия этой грязной и жестокой игры. И всё же участия в ней готов был принять во второй раз.
На выходе Антония поймал мальчишка-послушник. Он потянул его за рукав туники в сторону, и Антоний не стал упираться. Клирик стоял под большим зонтом и смотрел на коней, что ждали своих наездников. Весь вид его говорил о том, что ему ленно и по сути вот это ему не надо, что именно «это», можно было и так понять.
— Ты выбрал себе верную жертву, брат Антоний, — сказал клирик. Он не смотрел на него, разглядывал коней. Антоний же состроив постную мину при плохой погоде, склонил голову, как подобает при общении с такого рода важным человеком. — Ты говорил, что готов на всё, брат Антоний. На всё, дабы доказать верность церкви и служению богу. Что ради бога и наместника его на земле верховного архиепископа Кирилла,
