я не Дон Кихот, ведь он действовал исключительно из благородных побуждений и не желал награды за свои подвиги!
– А твои побуждения, выходит, иные?
– Чисто практические. Даже прагматические, если хочешь.
– Как это?
– Я, видишь ли, ненавижу проигрывать. Это вопрос престижа!
– И награду ты, в отличие от известного дона, получить хочешь?
– А как же!
– У тебя твердый оклад, – напомнила она. – Ну, может, премию дадут, и тогда мы потратим ее на мороженое и аквапарк для детей! Чего на самом деле ты добиваешься?
– Во-первых, мечтаю утереть нос начальству.
– Принято. Но это же не все?
Он снова отвернулся к окну. Шел дождь со снегом, и снаружи почти ничего невозможно было разглядеть, кроме темных силуэтов деревьев на набережной и размытых потеками на стекле огней.
– Они уверены, что выйдут сухими из воды, – наконец произнес Евгений. – Считают себя неуязвимыми, полагая, что деньги и власть делают их неприкасаемыми. Меня это бесит!
– Понимаю…
– Нет, не понимаешь! – процедил он. – Помнишь сфинксов на Воскресенской набережной?
– Тех, что напротив старых «Крестов»?[16] Шемякинских?
– Точно. Та половина их лиц, что обращена к набережной, красивая, а другая…
– Страшная: с той стороны они похожи на обтянутые кожей черепа. Если не ошибаюсь, Шемякин этим пытался сказать что-то вроде «от сумы да от тюрьмы не зарекайся»… Ты это к чему?
– Я сплю и вижу, чтобы эти утырки смотрели на сфинксов с их самой уродливой стороны лет этак тридцать!
– Ты же в курсе, что «Кресты» переехали в пригород, да? Старое здание давно не используется…
– Разумеется, в курсе – я выражался фигурально! Хочу стереть с их сытых рож самодовольное выражение и заставить на собственной шкуре испытать боль и ужас перед неизбежным. Хочу увидеть, как их физиономии бледнеют при зачитывании приговора!
– Даже если все получится, – задумчиво проговорила Мила, – родители сделают все, чтобы их отпрыски сидели в комфорте.
– А вот это уже меня не касается: пусть ими потом занимается ФСИН… Да и не в том дело: условия, поверь, играют не слишком большое значение, когда знаешь, что выйдешь стариком или вовсе никогда не покинешь колонию. Там твой главный враг – вовсе не неудобства и лишения, а время: оно проходит мимо, прибавляя лет, ослабляя тело и ломая дух… Лишая надежды.
Мила вдруг испугалась – так изменилось лицо мужа в отражении: она как будто видела чужого, незнакомого человека! Ее взгляд упал на татуировку на внутренней стороне его запястья. Обычно он прятал ее под длинным рукавом рубашки и широким ремешком часов, но сейчас, когда его предплечья были обнажены, стала хорошо видна ее большая часть – несколько «колец» чешуйчатого тела и змеиный хвост. Голова гада скрывалась под часами, но, когда Евгений их снимал, Мила могла видеть широко распахнутую пасть и угрожающе торчащий раздвоенный язык. Как вышло, что муж заполучил наколку, ведь он считал тело человека храмом? Когда Юля в четырнадцать лет заикнулась, что хочет сделать пирсинг в пупке, Евгений встал на дыбы: единственное, что он позволил ей, – проколоть уши, ведь серьги являются неизменным атрибутом женской красоты на протяжении тысячелетий.
– Ты никогда не рассказывал, откуда у тебя татушка, – тихо проговорила Мила, водя пальцем по красновато-коричневому хвосту змеи на его руке. – Я столько раз спрашивала…
– Да нечего рассказывать, – пожал плечами Евгений. – В молодости все совершают ошибки, и это – одна из них… Пошли в постель?
– В постель? – Глаза Людмилы вспыхнули: такое явное приглашение невозможно было проигнорировать.
– Или, может, прямо здесь?
В голосе мужа зазвучали знакомые, так давно не появлявшиеся интонации: в последние месяцы они оба были слишком заняты, чтобы позволить себе хоть немного романтики.
– Я запру дверь, – выдохнула она. – Шторы задерни!
– Вот еще…
* * *
– У нас есть описание убийцы!
Эту новость, сияя улыбкой, принес Лере Севада.
– Что, Гоша «разговелся»? – обрадовалась она.
– Ну, пришлось, конечно, немного его «подмазать»…
– Надеюсь, ты ничего незаконного ему не пообещал?
– Обижаешь: все в рамках УК!
– Тогда ладно… Портрет удалось создать?
– Коневич сейчас прогоняет его по базам МВД и ФСИН – авось что-то найдется!
– Должно найтись, ведь этот гад хладнокровно и с особой жестокостью убил людей: не верю, что он – обычный человек!
– Согласен, – кивнул Севада. – Он наверняка сидел – и не за мелкое мошенничество!
– У него нет ни сомнений, ни жалости, – продолжала рассуждать Лера. – Настоящий зверь… Хочу поговорить с Гошей!
– Хорошо, я его доставлю. Только ведь Логинов его уже допросил, есть запись…
– Я ее обязательно послушаю, но после того, как сама с ним побеседую. Понимаешь, нам ни за что нельзя ошибиться: Гоша – ненадежный свидетель, трудно будет протащить его по процессу, чтобы адвокаты не порвали его на тряпки! Они станут упирать на то, что он, во-первых, несовершеннолетний, склонный к побегам и бродячему образу жизни подросток, а также непременно приплетут все его противоправные действия в прошлом: скорее всего, кража из магазина – не единственный проступок Гоши! Кроме того, дело было ночью, и он вряд ли сумел разглядеть и запомнить лицо преступника.
– Если мы его схватим…
– Обязательно, но свидетельство парнишки все равно понадобится! Конечно, у нас есть еще номер мотоцикла… Кстати, «пробили» его?
– Да: байк принадлежит некоему Ефиму Горину… Вернее, принадлежал: он продал его пару недель назад и снял с учета в ГИБДД. Новый владелец его пока не зарегистрировал.
– Черт! Есть описание покупателя?
– Ага.
– Похож на мужика со стройки?
– Более или менее: обычный, особых примет продавец не заметил.
– И как же мы тогда найдем злодея? – расстроилась Лера. – Нет, я обязательно должна поболтать с Гошей: вдруг осталось нечто, о чем он забыл упомянуть?
Лера хорошо изучила манеру Логинова вести допрос: он, конечно, профи, но порой передавливает, запугивая подозреваемых. Иногда такая тактика срабатывает, но случаются и осечки. Что, если другой подход сыграет роль и память Гоши прояснится?
Болезненно худой, с бледной, прыщеватой кожей и глазами, в которых застыло выражение недоверия, Георгий Потапенко являл собой живой пример неблагополучного подростка, обиженного на весь мир. Жизнь у него и впрямь не сахар, а ведь он виноват лишь в том, что его угораздило родиться в, мягко говоря, необразцовой семье. Когда по окончании девятого класса Лера заявила матери, что намерена после одиннадцатого поступать на юридический, та поначалу не почуяла подвоха, решив, что дочура станет адвокатом или судьей. Поступив, Лера пришла домой и сказала, что планирует стать следователем, и вот тогда-то мама взбеленилась. Ее основным аргументом было то, что на такой службе Лере придется общаться с «криминальным элементом», а также с алкоголиками, наркозависимыми и
