любил говорить, тем более в обществе записных говорунов, и ему всегда были рады. Атмосфера их беседы отличалась легкомыслием, непочтительностью, даже непристойностью: Хамзе казалось, они соперничают друг с другом, кто кого перещеголяет в бесстыдстве. Порою шутки были такие низкопробные и уморительные, что у него бока ломило от хохота, но он понимал, что за весь вечер они не сказали ничего важного и что он впустую потратил время в возмутительном легкомыслии. Иногда вечерами Хамза ходил с Абу на репетиции и проводил с музыкантами около часа, пока они играли.
Потом возвращался на квартиру — язык не поворачивался назвать ее домом, — некоторое время сидел на крыльце с Халифой, Топаси и Маалимом Абдаллой: эти обсуждали положение дел, обдумывали и анализировали последние скандалы и сплетни. Тогда правительство как раз начало выпускать «Мамбо Лео», ежемесячник на суахили, чтобы те, кто умеет читать, узнавали о том, что творится в стране и мире, о передовых методах ведения сельского хозяйства, о гигиене и даже о спорте. Халифа покупал газету, а закончив, передавал Хамзе с Афией. Маалим Абдалла приходил на баразу с собственным экземпляром и рассказывал друзьям, что интересного вычитал: новости эти разбирали, разоблачали, выводили на чистую воду. Иногда он приходил со старым выпуском «Восточноафриканского стандарта», газеты колонистов Найроби, ее давал ему друг, который служил в канцелярии районного уполномоченного, и не торопил с возвратом. Некоторые статьи «Стандарта» предоставляли трем мудрецам увлекательные темы для дискуссий, особенно жаркие перепалки между колонистами, которые хотели убрать из Кении всех африканцев и устроить так называемую страну белого человека, и теми, кто хотел убрать всех индийцев, пускать только европейцев, а в качестве слуг и рабочих оставить африканцев, ну и горстку каких-нибудь крестьян-дикарей, для колорита. И предложения, и их защитники были такие нелепые, точно колонисты обитали на луне.
Забрав у Афии поднос с кофе, Хамза уходил в мечеть на ишу. Иди-иди, юный святой, выпроваживал его Халифа. Вернувшись, Хамза шел прямиком в комнату к Афие, и они проводили вместе самую приятную часть дня. Они часами беседовали, читали старые газеты, рассказывали друг другу о своей жизни, рассуждали о будущем, занимались любовью.
* * *
Однажды ночью она, вздрогнув, проснулась рядом с ним. Схватила его за плечо, прошептала:
— Хамза, ш-ш-ш, ш-ш-ш… перестань.
Лицо его было мокрым, тело утопало в поту. Хамза проснулся со сдавленным всхлипом. Они лежали тихо в темноте, Афия крепко держала его за плечо.
— Ты плакал, — сказала она. — Опять он?
— Да, он. Иногда он, иногда офицер. Или еще пастор. Всегда они, — ответил Хамза. — Но дело не в том кто, а в чувстве, которое они вызывают.
— В каком чувстве? Скажи.
— Чувстве опасности, страха. Как будто надо мной нависла большая опасность и некуда бежать. Шум, крики, кровь.
Они долго лежали молча в темноте. Наконец Афия спросила:
— Всегда война?
— Всегда. Раньше, в детстве, меня часто мучили кошмары, — признался он. — Я лежал ничком, не в силах пошевелиться, меня жрали звери. Но тогда я не чувствовал опасности — скорее, это было поражение, пытка. Теперь, когда мне снятся кошмары, они пугают меня. Словно то, что со мною будет, сокрушит меня сильной болью, заставит меня страдать, я утону в собственной крови. Я чувствую, как она заполняет горло. И боюсь этого ощущения, не человека. Но иногда это он, фельдфебель. Не знаю, почему, когда мне снится пастор, я чувствую себя так же. Не знаю, как он в этом замешан. Он вылечил меня. Я два года провел в его миссии.
— Расскажи мне еще о нем, — попросила Афия. — Расскажи о сараях, где сушился табак, о плодовых деревьях, о книгах, которые фрау дала тебе почитать.
Она почувствовала, как он улыбается в темноте.
— Значит, ты все-таки слушала. Я думал, ты уснула, когда я рассказывал тебе о фрау пастор. Муж ее был большой педант, ему очень нравилось сушить табак. Там он все контролировал. Ему всегда хотелось быть правым, он ничего не мог с этим поделать. Казалось, он заставляет себя выслушивать других, учится быть добрым. Поневоле удивишься, как он стал миссионером. По-моему, она учила его снисходительности, потому что он по природе нетерпим. Она была непринужденно добра, внимательна и щедра. Я никогда не забуду ее. Да, она одалживала мне книги. И дала их адрес в Германии. Попросила сообщать о себе. Она записала его в той книге Гейне, я рассказывал тебе о ней.
— Может, однажды ты ей напишешь, — предложила Афия. — Может, однажды ты сумеешь забыть то ужасное время, даже если ее не забудешь. Порой, когда я ухожу из дома, мне мерещится: вот я вернусь, а тебя нет, ты покинул меня, ушел без единого слова. Наверное, я пока что не все в тебе понимаю, но я очень боюсь тебя потерять. Я потеряла отца и мать раньше, чем узнала их. Кажется, я их даже не помню. Потом потеряла брата, Ильяса, а ведь его появление в детстве стало для меня спасением. Я не выдержу, если потеряю еще и тебя.
— Я никогда тебя не оставлю, — сказал Хамза. — Я тоже в детстве лишился родителей. Я лишился дома, в слепом желании убежать я едва не лишился жизни. Настоящая жизнь для меня началась, когда я приехал сюда и встретил тебя. Я никогда тебя не оставлю.
— Поклянись. — Она погладила его, давая понять, что желает его.
* * *
Через пять месяцев после свадьбы Афия потеряла первого ребенка. На третий месяц задержки она сказала Хамзе, но велела никому не говорить. Да кому я скажу, ответил он. Они улыбнулись невольно и погрузились в приятные фантазии о Грядущем, как они теперь называли жизнь внутри нее, гадали, какого пола он будет, размышляли об именах. Афия даже не отваживалась называть это «беременностью», все твердила Хамзе: Ильяс говорил, у их матери было несколько выкидышей. Выждав девять дней от начала четвертого месяца, объявила Хамзе, что теперь не сомневается: будет мальчик.
— Нет, девочка, — возразил он.
На следующий день — десятый после третьего пропущенного цикла — к Афие подошла Би Аша. Сперва посмотрела на низ ее живота, потом долго глядела ей в глаза.
— Ты беременна? — спросила она.
— Кажется, да, — ответила Афия, изумившись, что Би Аша обо всем догадалась, хотя они с Хамзой старались сохранить тайну.
— Сколько месяцев? — спросила Би Аша.
— Три, — нерешительно сказала Афия, не желая показаться слишком уверенной: вдруг Би Аша ее осудит.
— Давно пора, — без намека на радость произнесла Би Аша. — Но… в первый раз женщины часто выкидывают.
На следующий день, развешивая во дворе белье, Афия почувствовала, как что-то потекло по бедру. Она
