плохого, какой-то яд. Может, бросили кусок колбасы, напичканный чем-то, через забор, может, как-то ещё.
Но зачем? Кому это было нужно? Это никак не давало мне покоя. Кому из местных помешал мой пёс? Он был добрым, практически ручным, он даже не лаял толком. Он всех любил. Единственный, с кем у него не заладилось — Ринат, но там была очевидная ревность.
Всхлипнув, я покосилась на лицо напротив…
Ну нет! Он не мог! Да и за что? Из-за испачканной обуви? Это же нужно быть бессердечным извергом, чтобы избавиться от пса только по этой глупой причине. К тому же Ринат знал, как дорог мне был Бонго.
"Чтоб провалилась эта твоя чёртова собака", — так некстати вспомнились его слова, брошенные утром.
Это были просто эмоции, злость. Мы часто кидаем какие-то резкости в порыве, не вкладывая в произносимое совершенно никакого плохого смысла. "Ещё раз так сделаешь — я тебя убью!" — говорим мы в сердцах, в шутку. Он не мог…
А кто тогда?
Игорь, чтобы сделать мне больно?
Лола? Она же зла на меня. И за Рината, и за сказанное тогда в клинике.
По сути, мне было всё равно, кто именно это сделал, главное, что моего любимого пса больше нет, это уже не изменить.
— Хочешь, я приготовлю тебе ванну с пеной и потом сделаю массаж? — отвлёк меня от упаднических мыслей мягкий голос Рината. — А после выпьем какао на веранде.
— У нас нет какао, — всхлипнула я и шумно высморкалась в платок.
— Да, действительно, нет… Ну тогда чай. С ромашкой.
Я была благодарна ему за заботу: как только я позвонила ему на работу и рассказала о том, что увидела в саду, он бросил все дела и примчался домой, чтобы похоронить Бонго и побыть со мной рядом. Поддержать.
Разве может человек хладнокровно избавиться от пса, а потом так виртуозно разыгрывать хорошего?
Это. Не. Он!
Он вообще целый день пробыл в клинике.
Меня терзало чувство вины, что я вообще думаю об этом. Это подло. Подло по отношению к Ринату, мы же теперь семья.
— Как думаешь, кто мог такое сотворить?
— Местные мальчишки, кто же ещё, — он пожал плечом. — Близнецы Самойловых — оторви и выбрось. Я видел, как они курили в лесу — и явно не обычные сигареты. А пацанам, дай бог, по четырнадцать.
— Дети Глеба Самойлова? Но он же депутат! Уважаемый человек. Считаешь, он бы допустил?
— Как раз у таких и растут самые развязные отпрыски. Думают, что всё сойдёт им с рук, отец отмажет. Наш сын будет не таким! Я возьму его воспитание в свои руки, и мне никогда не придется за него краснеть.
Он сказал это таким жёстким тоном…
Да, может, он прав — нельзя сажать ребёнка на шею, что посеешь… Но я испугалась — вдруг он будет слишком строг к малышу, будет наказывать его чрезмерно сильно или даже бить ремнём… В нашей семье никогда не было рукоприкладства, максимум — угол и чтение морали, но моих подруг лупили, и это было страшно.
Я не допущу такого никогда! Но… даст ли мне Ринат право голоса? Этот вопрос висел в воздухе и угнетал.
Вообще день выдался ужасно паршивым, а так ведь хорошо начинался…
Никакую лазанью я, конечно, готовить не стала и в ванне с пеной отмокать тоже не захотела: просто быстро приняла душ и, мучаясь от головной боли, легла спать, продолжая потихоньку оплакивать своего любимца.
А в два часа ночи проснулась от тянущей боли внизу живота.
В душе́ поселилось жуткое предчувствие: вскочив, я нажала кнопку ночника и вскрикнула — подол ночной рубашки был залит кровью.
Часть 38
* * *
— Я же говорил тебе, что не стоит так нервничать? Говорил?! А если бы мы не успели?
— Прости. Я всё понимаю. Прости, пожалуйста, — аккуратно, чтобы не сбить вставленный в вену катетер, я протянула руку и слабо сжала ладонь Рината.
Увидев кровь, я жутко закричала, чем сразу разбудила Рината. Он взял меня на руки и прямо в ночнушке повёз в клинику, там мне быстро оказали первую помощь. Кровотечение удалось остановить.
Сколько я натерпелась страху… Я даже не могла плакать, только тихо скулить и молиться, чтобы с моим малышом всё было хорошо. Меня не волновало больше ничего, только чтобы моя крошка осталась со мной. Внутри меня.
— Хорошо, что вы приехали так быстро, ещё бы пара часов, боюсь, спасать уже было бы некого, — качал головой доктор. Кровотечение было довольно сильным, и теперь мне предстоял долгий постельный режим, чтобы всё пришло в норму и в будущем не случилось чего-то подобного.
— Сколько мне придётся провести здесь?
— Неделю, две… Как пойдет. В вашем случае исключается домашнее наблюдение, только стационар.
Отпуск мой давно закончился, и придётся прогулять работу. Но мне было всё равно, я позвоню, и там всё поймут. Я была готова провести на больничной койке хоть месяц не шевелясь, лишь бы беременность удалось сохранить.
— Завтра позвоню в галерею, возьму больничный.
— Какой ещё больничный? — нахмурился Ринат. — Хочешь сказать, что после всего случившегося ты собираешься и дальше ездить на работу? Серьёзно?
— Конечно, если не будет противопоказаний от Задойнова. Беременность не болезнь, он сам говорил. К тому же я не ношу там ничего тяжёлого, не нервничаю, наоборот — работа приносит мне только радость, а беременным полезны положительные…
— Нет, Стелла, — резко оборвал меня он. — С этого дня ты больше не работаешь.
— Но…
— Это небезопасно. Ты будешь сидеть дома и соблюдать предписания врача. Больше гулять, есть фрукты и раньше ложиться спать. Мой сын должен родиться здоровым, а для этого должна быть здоровой ты.
— Но я не смогу сидеть целыми сутками дома, ни с кем не общаясь. Я же с ума сойду!
— У тебя есть я. Или тебе меня мало? — он прищурился, и я
