Сама же война выросла из противоречий прежде всего внутриполитических.
До начала XX века роль влиятельного идеолога внутренней политики играл Сергей Юльевич Витте, трезвый прагматик, спокойно менявший свои взгляды на самые фундаментальные вопросы и не считавший нужным оправдывать эти маневры. В 1902 году Витте заявлял, оценивая реформы Александра II:
«Здание построено, а купол остался нетронутым».
Он имел в виду представительное правление, о котором в свое время и слышать не хотел. Теперь он говорил, что ему «понятно стремление к увенчанию здания, понятно желание свобод, самоуправлений, участие общества в законодательстве и управлении». Если не дать этим стремлениям легального выхода, уверял Витте, – неизбежна революция.
Но император истово чтил завет Победоносцева о святости и спасительности самодержавия, которое одно и могло отсрочить катастрофу. И 4 апреля 1902 года на вершине российской власти появился еще один характерный персонаж из замыкающих – министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве, бывший директор департамента полиции, занимавшийся политической крамолой. Он, мастер сыска и подавления, был демонстративно противопоставлен Витте.
Витте призывал власть опереться на «образованные классы». Плеве отвечал:
«Крепок в народе престиж царской власти, и есть у государя верная армия».
Надо иметь в виду, что и само назначение Плеве было выразительной демонстрацией. 2 апреля эсер Балмашев застрелил министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина, пытавшегося грубой силой подавить студенческие волнения. Назначение Плеве было ответом на этот выстрел.
Витте и Плеве расходились во всем – во взглядах на земельную реформу, на судьбы земства, на роль полиции и права Финляндии. Однако в одном Плеве скрепя сердце втайне соглашался с Витте – необходимо дать легальный выход общественной энергии. Есть свидетельство, что незадолго до смерти – а он, как и его предшественник, был уничтожен Боевой организацией эсеров – Плеве обдумывал учреждение Государственной думы.
По вопросу о дальневосточной экспансии Витте и Плеве решительно расходились. В планы министра внутренних дел, помимо всего прочего, включена была и «маленькая война», без которой, как он считал, предотвратить революцию невозможно. Трезвый финансист Витте считал эту затею гибельной авантюрой.
В борьбе с Витте министр внутренних дел блокировался не только с Куропаткиным, но и с группой людей, которых Витте называл «безобразовской шайкой» по имени ее лидера статс-секретаря Безобразова, «шайкой», преследовавшей прежде всего чисто корыстные интересы, добивавшейся концессий на вновь приобретенных территориях и государственных субсидий, которые и разворовывались. Им нужна была война для собственных целей. Они обвиняли Витте в том, что он служит еврейскому капиталу и связан с «тайным масонским правительством, направляющим всемирную политику».
Плеве и Безобразов победили. 16 августа 1903 года Витте был отправлен в отставку.
Генерал Куропаткин мог провоцировать войну.
Фундаментальные неустройства, накапливавшиеся два столетия петербургского периода, давили на арьергард имперской истории, сбивали с шага, путали направление марша.
Апокалипсические пророчества Победоносцева приобретали черты близкой реальности – всего два года оставалось до первого натиска буйного хаоса.
2002Борения над пропастью
ПОЭТ ТЕРРОРА
Просвещенный XX век в Российской империи, сменивший «век девятнадцатый, железный», начался с возрождения практики индивидуального террора. Казалось, в Петербург вернулись времена Желябова и Перовской.
В 1901 году образовалась партия социалистов-революционеров. В ее программе значилось: «установление демократической республики с широкой автономией областей и общин, как городских, так и сельских», признание за народами права на самоопределение, прямое, тайное, равное всеобщее избирательное право, выборность и подсудность всех должностных лиц, свобода совести и отделение церкви от государства.
Эсеры ратовали за экспроприацию всех частнособственнических земель и передачу их в руки «демократически настроенных общин», что, естественно, привлекло к ним симпатии крестьянства…
Но, пылая, как и народовольцы, благородным и по сути своей справедливым негодованием, эсеры быстро пришли к выводу, что на грубое насилие власти нужно отвечать насилием, и создали Боевую организацию, ориентированную, конечно же, на традиции великого Исполнительного комитета «Народной воли».
Судя по всему, идея террора овладевала уже умами молодых людей. В том же 1901 году студент Петр Карпович застрелил министра народного просвещения Боголепова – он мстил за своих товарищей, участников студенческих волнений, отправленных по инициативе министра в солдаты. Карпович не знал, что Боголепова собирается убивать и Алексей Покатилов, молодой социалист. Оба они станут членами Боевой организации.
В апреле 1902 года двадцатилетний студент Степан Балмашев застрелил министра внутренних дел Сипягина.
Эсеры не инициировали террор. Они уловили чаяния молодых радикалов, главным образом из интеллигентной среды, особенно чуткой к унижению человеческого достоинства.
Полуироническая, на первый взгляд, формула: «эсер без бомбы – не эсер», бытовавшая в революционных и близких к ним кругах, для «послушников террора» была наполнена глубоким экзистенциальным смыслом. Иногда она вмещала в себя и весьма своеобразное представление о долге христианина.
Ариадна Тыркова оставила нам очерк личности такого «послушника» – Ивана Каляева, которого знала в начале века.
«Я поила чаем не террориста – я даже не знала, что Каляев социалист-революционер – а молодого, приятного, но мало заметного, скорее некрасивого поэта. ‹…› Каляев с наслаждением брал в руки сонеты Эредиа и ласково гладил тонкими пальцами темно-синий бархат переплета».
На двадцатипятилетнего Каляева огромное впечатление производили изображения Христа – фотографии работ литовца Бегаса:
«Каляев подолгу всматривался в скорбный лик Спасителя и мягким, тихим голосом толковал замыслы Бегаса: “Смотрите, как идет линия усталых, опущенных плеч. Какая благодатная сила в руках, даже распятых. Как из них источается таинственная, святая кроткая мощность”. Мы с Каляевым о церкви, о православии не разговаривали. Но о Христе этот приятель, если не друг Бориса Савинкова, профессионального политического убийцы, часто говорил. Мне кажется, что сердце Каляева было способно принять божественную истину. В прежние времена такие, как он, романтики уходили в монастыри. ‹…›
Со мной о терроре он никогда не говорил. Террорист, посвященный в тайны подполья, обязан о них молчать. Но никто не запрещал ему говорить о тайнах искусства, о трагическом противоречии добра и зла во вселенной, в каждом из нас, о том, как совместить Евангельское Откровение с царством насилия и неправды, где обречен жить человек даже в странах, считающих себя христианскими».
Напряженные философско-религиозные размышления Каляева привели его к убеждению в жертвенной неизбежности террора. 2 февраля 1905 года Иван Каляев взорвал бомбой великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора, ненавидимого оппозицией за жестокость, отказался от обещанного помилования и был повешен…
Можно с достаточным основанием предположить, что, идя на казнь, он вспоминал бегасовские изображения распятого Спасителя – «таинственная, святая, кроткая мощность». Принять смертную муку за униженных и оскорбленных.
Среди народовольцев было много замечательных личностей, но рефлексирующих интеллектуалов не было. В начале нового века российская власть столкнулась с принципиально иным противником.
Разумеется, свергнуть власть Боевая организация эсеров не могла. Куда опаснее были волнения на флоте, крестьянские бунты, озлобление рабочих. (О большевиках еще и слыхом не слыхали.)
Но романтик с бомбой демонстрировал миру границы возможностей власти. В глазах всех слоев населения России власть переставала быть всесильно-неколебимой.
Уровень нервной жертвенности в Боевой организации был значительно выше, чем в «Народной воле». Народовольцы не думали о поэзии террора.
Поэтом был не только Каляев. «Профессиональный политический убийца» Савинков оставил массу стихотворных текстов – кроме романов и мемуаров. (Как был поэтом и близкий к Ахматовой, Гумилеву, Георгию Иванову юнкер-социалист Леонид Каннегисер, убивший председателя петроградского ЧК Урицкого.) Среди стихов Савинкова были такие:
Не князь ли тьмы меня лобзанием смутил?Не сам ли Аваддон, владыка звездных сил,Крылами к моему склонился изголовьюИ книгу мне раскрыл, написанную кровью:
«О, горе, горе… Вавилон еще не пал…Час гнева Божьего ужели не настал?Кто в броне огненной, в пурпурной багрянице,Отважный, вступит в бой с Великою Блудницей?Иссяк источник вод, горька звезда-Полынь,
Ты – ветвь иссохшая, прах выжженных пустынь»…Я, всадник, острый меч в безумье обнажил,Губитель прилетел, склонился к изголовьюИ на ухо шепнул: «Душа убита кровью…»
АРИСТОКРАТ ТЕРРОРА
Борис Савинков, личность крупная, загадочная и страшная, ярко представлял ту агрессивную интеллектуальную стихию, которая, овладевая общественным сознанием, неявно, но неизбежно предопределяет гибель формации. Высокая и многообразная культура Серебряного века была пронизана опасными токами, смертельный вариант которых демонстрировали террористы-интеллектуалы.
