когда он медленно входит в меня. Наши ноги сплетаются, мы становимся одной душой. Преследуем, целуем, кусаем. Нет ни одной его части, которую я бы не обожала. Его полузакрытые глаза поднимаются к моим, волосы прилипли ко лбу от пота.
Наши взгляды встречаются в этот момент, и все, что я еще не сказала, и все, что он хотел сказать, связывает нас. Чувствуете ли вы тяжесть на сердце во взгляде мужчины? Я чувствую, целиком и полностью.
— Я слышу тебя, — говорю я, протягивая пальцы вверх, чтобы проследить его скулу. — Твой крик о жизни оглушительный.
Его движения замедляются, притягивая его бедра к моим, пока они не прижимаются.
— Ты — бабочка, — говорит Лэнстон, глядя на меня так, будто больше ничего не имеет значения. — Я — моль.
Моя татуировка. Его блестящий ум, нашедший нас, мрачных созданий, согревает мое сердце.
Мы не улыбаемся, глядя друг другу в душу. Это неправильно. Лэнстон опускает свою грудь к моей. Новая волна наслаждения пронизывает меня, когда он двигается в медленном тандеме. Наши конечности сплетаются, а сердца кричат, пока мы оба не останавливаемся, замирая и постанывая от высвобождения.
Когда наше дыхание успокаивается, а буря в голове утихает, я спрашиваю:
— Почему я бабочка?
Лэнстон прижимает меня к груди, и мы смотрим в ночное небо.
— Потому что ты яркая и живая, как бабочка.
— А почему ты моль?
— Потому что я всегда гонюсь за твоим светом.
Глава 36
Лэнстон
Офелия, одетая в самое волшебное платье, которое я когда-либо видел, бежит вдоль залива. Ее белые рукава обшиты кружевом, переплетенным с бежевым, и расшиты пшеничной вышивкой. Это светлый и волшебный образ — такой яркий и контрастный к ее обычному темному наряду. Втайне я представляю, что это ее свадебное платье, а черный костюм на мне — наряд жениха. Она улыбается мне, получая улыбку от меня в ответ. Мои волосы свободно развеваются на ветру. В воздухе витает свежий винный аромат, объединяющий в себе сладости розового вина и шампанского.
Глядя на мою розу в городе, я воображаю, какими мы могли бы быть, если бы нам суждено было встретиться в жизни. Я думаю о ней, как она ест пирожные и умоляет меня взять ее в оперу. Мы бы получили билеты в первый ряд, которые стоили бы целое состояние, но нам было бы безразлично. Мы были бережливы в других вещах. Я водил бы ее в книжные магазины, в те, у которых хмурый, готический вид. Потом, с нашими рюкзаками, набитыми ненужными вещами, я возил бы нас по окрестностям слишком быстро на мотоцикле. Наслаждаясь ощущением, как ее руки крепко обхватывает мою грудь, сжимая меня так, будто я исчезну, если она этого не произойдёт.
У меня перехватывает дыхание, и я тихо хихикаю про себя, чувствуя себя дураком, ведь мы уже делаем все эти вещи. Но в жизни было бы слаще — позвонить по телефону Лиаму и похвастаться своими приключениями. Слышен смех Уинн и Ленни на фоне.
Это не было определено звездами для меня. Я решаю. Теперь я принимаю это. Джерико напомнил мне, что могилы не держат нас. Наши призраки свободны, желающие и смелы. Так же, как и мы.
Офелия машет мне рукой, я улыбаюсь, радостно встречая ее на берегу.
— Этот мост напоминает мне, что был у меня дома, — грустно говорит она.
Я смотрю на нее с сочувствием, интересуясь мыслями, которые, сейчас проносятся в ее голове. Мне приходит в голову, что, возможно, не стоит этого говорить, но я все равно это делаю.
— Все это время я думал, что тебя кто-то убил. Разъяренный бывший, жестокий член семьи, кто-то другой. Но я никогда не думал, что это твоя болезнь унесла тебя.
Она угрюмо смотрит на мелкую рябь на воде под нами.
— Ты сердишься?
Ее кулаки крепко сжимаются на цементных перилах, дрожат от страха перед судом, я думаю. Я кладу руку на нее и смотрю на водянистую могилу внизу так же, как и она.
— Офелия, это не твоя вина. Ты не совершила преступления. Ты была больна и подверглась своей болезни. Ты не виновата в том, что твой важнейший орган отказал и приказал тебе жаждать смерти как средства бегства. — Она делает глубокий вдох и смотрит на меня с отчаянием, цепляясь за каждое мое слово. — Только дураки могут на тебя злиться. Ты была больна, и как бы ты ни старалась, не смогла найти свет. Как можно обвинять другого в том, что он заболел раком или другой болезнью? Твоя психическая болезнь была болезнью разума. Просто им было труднее увидеть. Я хочу, чтобы ты нашла помощь. Чтобы ты поняла, что ты не одинока в своей болезни.
— Ты меня не ненавидишь? — Офелия шепчет так тихо, что мне больно становится на душе.
— Нет. Я понимаю зов тьмы, моя роза. — Я целую ее в висок, она крепко обнимает меня.
— Ты всегда знаешь, что сказать. Ты такой молодой, но мудрее других, — признается она и поднимает на меня глаза. Ее прекрасные глаза прикрыты длинными ресницами, и я чувствую, что сильнее влюбляюсь в нее.
— Может быть, мы жили много раз. Наши истории постоянно сменяют друг друга. Но, может быть, теперь мы сможем успокоиться и отдохнуть, — тихо говорю я, прислонившись к ее губам. Она откидывает голову назад и нежно целует меня.
— Нет ничего, что я любила больше, чем это, любимый.
Дворец Гарнье величественнее любого собора, библиотеки или архитектурного сооружения, которое я когда-либо видел. Его стены похожи на крепость богов. Честно говоря, это немного ошеломляет. Больше окон, чем я могу сосчитать, и золотое убранство на статуях и оконных рамах сверху. Офелия хихикает и толкает меня, привлекая мое внимание к своему улыбающемуся лицу.
— Впечатляет, правда?
— Да, это еще мягко сказано, — затаив дыхание, говорю я, поворачивая взгляд к бело-золотой краске.
Сегодня мы будем танцевать под любую музыку. Какое бы шоу сейчас ни шло, нас это не смущает. Офелия заверила меня, что танец, которому она меня научила, универсален, если песня медленная и красивая. Люди массово собираются на улице, одетые в лучший официальный наряд для такого события, как это. Я не могу не улыбнуться. Атмосфера совсем другая, но мне так напоминает ту ночь, когда я встретил Офелию, как она плясала на маленькой сцене, не беспокоясь ни о чем на свете.
Мы входим в величественное здание и пробираемся сквозь толпу к сцене, быстро проскальзываем за
