Янка погладил Ерёмино плечо и сказал:
– Зато будет живой Васька. А от этого у нас будет радость. Она сильнее вреда. Вред капельный, а радость большая.
– И радость продлевает человеческую жизнь, – добавил я.
– Это доказано, – подтвердил Глеб.
А Юрка сказал:
– Так что давай уж, Ерёма, раскалывайся до конца. Ради Васьки.
Ерёма поскрежетал, внутри у него потрещало, будто помехи в телевизоре. Мы ждали.
– Ну ладно, сказал он. – Только я ни при чём… Это должен быть металлический порошок. Мелкие опилки. Если "движение" – надо наскрести их от какого-нибудь колеса…
– Хоть от нашего? – спросил я. – От вагонного?
– Вполне, – согласился Ерёма.
– Значит… если "полёт", надо что? От самолёта опилки? – воскликнул Янка.
– Выходит, так, – согласился Ерёма.
– Где же самолёт-то взять? – озабоченно сказал Глеб.
– Да в парке, – вспомнил Юрка.
В самом деле! В городском парке стоял на площадке четырёхмоторный лайнер прошлого века. В нём был теперь маленький детский кинотеатр. Долго ли забраться под крыло да наточить опилок с дюралевой заклёпки?..
– А вот что такое прочная надежность? – недовольно поинтересовался Юрка. – Ерёма…
– Клянусь всеми транзисторами, не знаю. Шишкин говорил, но я не понял.
Глеб почесал за ухом снятыми очками.
– Вообще-то… если рассуждать логично, колёса и крылья – это символ движения в двух стихиях. На земле и в небе. Значит, нужна и третья стихия – вода.
– Корабль, что ли, скрести? – сказал Юрка.
– Не корабль, а, наверно, якорь. Якорь всегда был символом надёжности. От якоря зависит безопасность судна…
– Это не я, это вы сами догадались, – опасливо сказал Ерёма.
– Сами, сами, – засмеялся Глеб. – А где добыть якорь, братцы?
В самом деле, где? Наш город от моря далеко. По реке, правда, ходят грузовые и пассажирские суда, но как до них доберёшься?
Все заскребли затылки. Потому что… вот ведь как вышло! Сперва никто этой истории про искорку не верил. Просто так болтали. Ерёму поддразнивали. А потом незаметно получилось, что всё это всерьёз. И очень хочется зажечь живую искорку, в которой хранится вечная энергия.
Сказка?
А кто знает, где сказка, где наука? Про снежных людей тоже говорили – сказка. И про говорящих дельфинов, и про живые кристаллы… Может, и ржавые ведьмы есть. А искорка… Вдруг это сгусток неизвестных науке энергетических полей? Мало ли что… А теперь дело может провалиться, потому что никто не знает, где взять якорь.
Но я уже знал, я вспомнил!
– Якорь есть!
– Где? – обрадовался Янка.
– На складе ёлочных игрушек!
Все, даже Ерёма, посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Юрка плюнул и сказал:
– Всю жизнь у тебя, Копейкин, заскоки. Люди о деле говорят, а ты со своим юмором… Янка, давай махнём на "Стреле" до вашего Приморска. Туда и обратно – не больше суток. Там на разных памятниках якорей сколько хочешь. Тебя пустят?
Вот как! Опять "Янка, давай"! А я – Копейкин. Хорошо Ерёме – у него глаза всегда сухие, а нервы из никелевых сплавов. А я-то человек! Я выпрыгнул из вагона и пошёл через лебеду.
Они кричали мне вслед: "Гелька, ты чего? Ну, сам же виноват! Гелька, да вернись ты! Гель…"
А я шёл…
ЛУННАЯ ПЕСНЯ
Дома ждала меня новая беда. Бабушка деревянным голосом сказала с антресолей:
– Подымись ко мне, Гелий.
Я поднялся с нехорошим предчувствием.
– Гелий, где дедушкина машинка?
У меня сразу – брык – голова ниже плеч. Дурацкий такой характер: если я в чём-то виноват, ни спорить, ни отпираться не могу. Стою носом вниз, краснею и молчу.
– Гелий, ты будешь отвечать?
Отвечать, конечно, придётся. Надо только переждать, когда перестанут противно слабеть ноги и растает в животе холод, который туда наливается от страха.
– Ну? – сказала бабушка.
– Ну? – сказала тётя Вика. Она сидела здесь же, в бабушкиной комнате.
Я переглотнул и прошептал:
– Я её дал на два денёчка…
(Ничего себе, два денёчка! Две недели уже Глеб на ней стучит. А я не решаюсь сказать, что хватит. Работает человек…)
– О-о… – простонала бабушка и села.
– Кому дал? – деловито поинтересовалась тётя Вика.
– Одному… журналисту. Знакомому… Он попросил…
– Что ты сочиняешь! – воскликнула тетя Вика. – Какому журналисту? Кто он такой? У журналиста нет своей машинки? Ему понадобилась эта, старинная, без электронного блока?
– Реликвия… – вставила бабушка.
– Так получилось, – пробормотал я. – Очень было надо.
Тётя Вика с горечью покачала головой.
– И ты не мог попросить разрешения? Почему?
– Вы бы не дали…
– Именно! – сказала бабушка. – И ты пошёл на обман. На чудовищное вероломство. Тайком взял не принадлежащую тебе вещь и с трусливой хитростью оставил футляр! Чтобы скрыть следы! О, если бы ты мог осознать всю глубину…
– Всю глубину он осознает потом, – пообещала тётя Вика. – Сначала машинка. Где она? Надеюсь, она цела?
Я поднял глаза.
– Цела! Конечно! Я сейчас…
Я бросился в дедушкину комнату, схватил футляр, крикнул уже из прихожей:
– Сейчас принесу!
Может, если сразу принести, не будут сильно воспитывать?
Я мчался к станции, а футляр колотил меня по ноге и царапал бронзовым уголком. Я не обращал внимания. Но перед вагоном я отдышался. Заправил майку. Принял спокойный и независимый вид. В "Курятнике" всё было по-прежнему. Ерёма чертил, Янка и Юрка о чём-то разговаривали. Они посмотрели на меня виновато.
Глеб настраивал карманный телевизор. Я небрежно сказал Глебу:
– Дома ворчат: почему долго машинку не несу. Придётся забрать…
– Конечно, бери! Мне Ерёма на свалке нашёл какую-то, скоро наладит.
– Завтра налажу, – отозвался Ерёма.
Глеб озабоченно спросил:
– Гель… А тебе не попало? Может, мне пойти с тобой, объяснить?
– Да вот ещё… Привыкать мне, что ли?
С тяжёлой машинкой я спустился с подножки. Глеб, Юрка и Янка стояли в раздвинутых дверях "Курятника". Между Глебом и Юркой просунул голову Ерёма. Глебу и Ерёме я сказал:
– Пока.
И пошёл.
Почти сразу сзади затопали. Это догнали меня Юрка и Янка.
– Гелька, ну ты чего? – сказал Янка. – Не обижайся.
– Ты здесь ни при чём, – ответил я.
– Гелька всегда так, – хмыкнул Юрка, но я уловил в его словах виноватость. – Сам наплетёт что-нибудь, а потом дуется на всех.
– Наплетёт?! Что я наплёл?
– А про склад? Мы о деле говорили, а ты шуточки начал дурацкие…
– Шуточки? Там на самом деле якорь! Настоящий!
– Ну… тогда объясни толком.
– Ага, теперь "объясни"…
С минуту мы шли молча. Они – виноватые, я насупленный. Наконец Юрка сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
