Однако в вагоне никого не оказалось. Ни проводницы, ни пассажиров. Только сквозняки влетали в открытые окна и крутили среди облезлых скамеек мусор.
Я сел у открытого окна, достал блокнот и начал мусолить первую фразу новеллы, которую собирался написать про картину неизвестного художника в Колычской галерее:
"Под вечер солнце косо падает в крайнее окно и освещает нижний угол тяжёлой рамы…" Мне мешали эти дурацкие навязчивые буквы "ж" в стоящих рядом словах:…ниж-жний… тяж-жёлой… Я стал перестраивать фразу и на те места, мимо которых ехал, совсем не смотрел.
И теперь я не могу точно сказать, когда эти места исчезли. Куда сгинули.
Сильно тряхнуло, я поднял голову. И ничего не смог понять (и сейчас не могу). Мы ехали не в ту сторону. Я не помнил, чтобы поезд тормозил и менял направление, но ехали мы явно назад. И главное – неизвестно где.
Поезд проскочил мостик над оврагом и пошёл вдоль широкой реки. Я увидел на холмах городок со множеством колоколен, какие-то белые купола. Хороший такой городок. По реке, не отставая от поезда, мчался теплоход невиданной формы. Вернее, не по реке, а над рекой – видимо, на воздушной подушке.
Я мотал головой, как ошалевший телёнок. Потому что во всей округе у нас не было большой реки. И города, кроме Колыча, не было. Я исколесил район и знал его досконально.
Легче всего было предположить, что я сплю. Но вагон снова тряхнуло, и я треснулся затылком о трубу воздушного тормоза. Достаточно крепко, чтобы проснуться…"
На этом кончился очередной лист, а дальше страницы шли не по порядку. Они оказались без номеров и, видимо, были перепутаны. Я читал уже отдельные отрывки.
"…станции Старые Горы в нашем расписании нет.
Он говорит:
– А в нашем нет никакого Колыча. Посмотрите внимательно сквозь ваши очки, чёрт возьми! Где я вам возьму станцию, которой нет на свете?!
Я разозлился совсем по-глупому:
– Это ваших Старых Гор нет на свете!
– Вот и прекрасно! Тогда отправляйтесь на ту станцию, которая есть, а мне не мешайте работать.
Я говорю:
– Дайте схему путей вашего участка.
– Может, вам всю документацию развернуть? Может, вы ревизор? Так я вам заранее скажу: она в полном беспорядке, эта документация! Можете увольнять! У меня нет должности делопроизводителя, чтобы чистить архивы !
– Мне архивы не нужны! Схему дайте! Я журналист, вы обязаны!
– Надо ещё разобраться, что вы за журналист… Да вон она, схема, на стене висит! Все дороги нашего управления !
Я больше часа торчал перед картой, всё пытался понять, что это такое. Колыча не было. Старо-Талицы тоже не было. Ничего, что знакомо…
У меня за спиной кто-то закашлял. Я оглянулся – пожилой милиционер.
– Здравия желаю, – говорит. – Документы ваши позвольте полюбопытствовать.
Я дал ему удостоверение. Он почитал, пожал плечами.
– Издалека, видать…
Начальник станции тут же сунулся:
– Пассажир утверждает, что ехал не больше двух часов.
– Бывает, – сказал милиционер. – А вы случайно… я, конечно, извиняюсь… когда в вагон садились, немножко не того?
– Нет, "не того". Я вообще никогда "не того"!
– Похвально, конечно… – Он отдал мне удостоверение, на начальника станции поглядел, руками развёл.
– Разбирайтесь, – говорит, – сами…"
"… – А эта станция Мост, она-то где?
– Да нет же, нет такой станции! – заорал он.
Вообще-то он, по-моему, неплохой человек, добродушный на вид. На нашего ответственного секретаря похож – тоже лысоватый, кругленький. Если и сердится, то не всерьёз. Но тут я его просто до бешенства довёл. А что мне было делать?
– На поезде же написано, чёрт побери! "Эс, тэ, Мост"!
– Где? Где он, поезд?! Покажите мне его!
– Да там он стоял! На крайнем пути! Вы начальник станции или парикмахер? Не знаете, какие поезда у вас проходят?
Мы вышли на перрон.
– Где? На каком пути? – стонет он, бедняга.
– Вон на том, за водокачкой!
– Господи! Да там же тупик! Видите, там старый вагон! Он там сто лет стоит!
Я плюнул и пошёл через рельсы.
Подхожу – правда, тупик. Правда, вагон…"
"Буфетчица и говорит:
– Странный у вас рубль какой-то…
– Почему странный?
– Да вот… цифра не с того краю. Цвет какой-то…
– Всю жизнь получаю зарплату такими рублями, – сказал я. А сам думаю: "Пора уносить ноги. Так я и в фальшивомонетчики угожу". Однако она рубль взяла, дала гривенник сдачи…
И пошёл я снова на вокзал. Думаю – вдруг чудо? Вдруг там стоит этот самый поезд? Нет, всё тот же тупик, всё тот же старый вагон. Я постоял, подумал и забрался внутрь…"
"…этот дурак в "Вечернем Старогорске". Тоже мне – коллега! "У нас, – говорит, – в последнее время просто наплыв авторов-фантастов. Один рассказывает сказку про гипсовых пришельцев из другой галактики, второй историю вроде вашей, третий про машину времени в виде трёхколёсного велосипеда. Такие вещи надо печатать в столицах, там специальные журналы. А у нас городская газета, местные новости…"
"…если бы не эти мальчишки. Особенно Гелька.
Мне показалось, что в этом городке, таком ласковом и хорошем, все должны быть весёлыми. А у Гельки то и дело тревожные глаза. И почему-то он очень часто ощетинивается обидой, как шипастым щитом. Я такой был – это понятно. А он-то с чего? Живёт нормально, никаких забот… Никаких? Откуда я знаю?
Господи, что я вообще знаю об этом мире? Какой он? Как меня сюда занесло? В этот непонятный край, где вечером передают по телевизору новости о разведчиках Марса, а с мальчишками дружит скрипучий робот-меланхолик…
А может быть, Дмитрий Афанасьевич, начальник станции, прав? Мы пили чай у него в кабинете, и он сказал :
– Глеб… А если тебе просто привиделся твой Колыч? Ты не обижайся, бывают иногда такие заскоки, особенно у писателей.
Я подумал: а что, если правда?
Но удостоверение…
Нет, я совсем какую-то ерунду пишу.
Дмитрий Афанасьевич предложил:
– Давай устрою в гостиницу.
– Нет, я в вагоне. Пока тепло… Как-то привычнее.
Дело, конечно, не в том, что привычнее. Просто я боюсь уходить со станции. Всё надеюсь: вдруг опять появится тот поезд…
– Ну, живи, не жалко. Только смотри, чтобы пацаны твои не баловались…
– Нет, они спокойные ребята…"
"…одиночество. Какая-то грустная законо-мерность. Сошлись те, кому дома чего-то не хватает. У Гельки отец на Севере, и мать снова уехала к нему. Юрка – сумрачный и будто на ключик запертый – сам уехал от матери. Янка… у него вроде бы всё хорошо, но… не знаю. Почему он всё "дедушка" да "дедушка", а о родителях ни слова? И в музыку свою уходит, будто спасается от чего-то. Как я спасался, придумывая книжки, которые когда-нибудь напишу…"
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
