На Янку я ни капельки не злился. Если бы нам втроём одинаково дружить, я бы только радовался. Но теперь я в сторонке. Всё время я это чувствую. Иногда просто до слёз чувствую…
А что, если Юрка станет уже не друг, а… просто как все мальчишки? Тогда мне как жить? У меня же… если честно говорить, у меня кто есть на свете? Мама, папа да Юрка. Он-то этого не знает, про такие вещи не говорят никому. Но себе можно сказать. Если не вслух, а мыслями. Если ночью, когда рядом никого нет…
Я лежал, выбросив подушку и запрокинув голову. Смотрел на розовую луну в бледном небе. Быстро темнело, и луна становилась всё ярче. И расплывалась, расплывалась в глазах. Я со злостью моргнул, перевернулся на живот.
Ладно, Юрочка, живи как хочешь, я набиваться в друзья больше не буду. В конце концов, и без тебя хватает на свете хороших людей. Вот Глеб… Между прочим, не тебе и не Янке, а мне одному он дал почитать свои записки.
Я включил фонарик и взял с подоконника листы…
"Я должен всё написать по порядку. Мне сейчас не до красоты стиля. Главное – чтобы точно. Чтобы разобраться в этой истории. Я был бы уверен, что всё это сон, если бы не мальчишки. Очень уж они живые. В том смысле, что настоящие…
Да, я же хотел по порядку. Вот так.
Я, Глеб Сергеевич Вяткин, корреспондент районной газеты "Маяк" в городе Колыче. В этот город я приехал три месяца назад, когда перешёл на заочное отделение и попросил заведующего кафедрой печати подыскать мне какую-нибудь должность в газете. Меня долго не хотели отпускать с факультета: "Зачем тебе это надо, четвёртый курс, куда-то ехать из Москвы, ты так и застрянешь в районке, какая глупость…"
Каждому своё. Москвы за три года мне хватило. По крайней мере, пока. Районка? Ну и хорошо. Я всю жизнь (кроме армии и университета) прожил в районном Ново-Вятске, я люблю маленькие города. Я хотел работать и писать первую в жизни книгу. Сам ещё толком не знаю, о чём эта книга. Но, чтобы её писать, надо работать, надо делать дело…
Мне двадцать четыре года. До семи лет я жил с родителями. Потом случилась катастрофа. Они первый раз в жизни отправили меня в лагерь, а сами полетели отдыхать к морю, и самолёт разбился при посадке… Меня определили в интернат. Я хорошо помню этот чёрный год: и застывшее внутри меня, как ледяной ком, горе, и сны, когда мама и папа снова живые, и тоску… К интернату я привыкал медленно. Два раза убегал в лес, чтобы построить дом и жить в одиночку. Потом всё же привык. Только мечта о собственном доме (или просто о комнатке, о каюте, где ты один) с той поры у меня была всегда.
С семи лет и до приезда в Колыч у меня не было своего угла. Сначала большие спальни в интернате, потом общежитие в строительном ПТУ. Затем казарма в военном городке. Из-за слабого зрения в строй меня не взяли. Был писарем в штабе, потом перевели в дивизионную многотиражку. Когда закончилась служба, военное начальство дало мне характеристику для поступления в университет: в газете я печатал кое-какие рассказики и репортажи.
Без большого труда я поступил на факультет журналистики (и опять общежитие, вернее, комнатка на двоих).
Всё шло хорошо в смысле зачётов, экзаменов и курсовых работ. Но написать ничего дельного не мог. Начал повесть об армейской жизни – не вышло. Пробовал писать про детские годы – тоже не смог. В интернате хватило всего – и горького, и хорошего, но вечное ощущение сиротливости проступало в памяти и сквозь радости. Я не хотел об этом.
Я хотел что-то найти. Своё.
Как в одном детском сне: стою посреди пустой улицы в громадном незнакомом городе и чего-то жду. Улица – прямая, длинная, уходит неизвестно куда. И я знаю – можно по ней шагать и шагать, и она поведёт из города через леса и степи, вокруг Земли. И будет много-много интересного, незнакомого. Может быть, – опасного и страшного. Я не боюсь, но что-то не даёт мне сделать первый шаг. Будто должен кто-то подойти и что-то сказать. И вдруг я думаю: "Чего я жду? Здесь у меня никого и ничего. А впереди обязательно что-то есть!" И я шагаю… и просыпаюсь…
В общем, я перешёл на заочное отделение и приехал в Колыч. Редактор в "Маяке" оказался неплохой дядька, но он, видимо, решил: чем больше взваливать на молодого сотрудника дел и заданий, тем скорее он станет "газетным волком". И пошло: я метался по району, писал репортажи о механизаторах и отчёты с совещаний передовиков, зарисовки о жизни местного ПТУ и корреспонденции о заводе "Богатырь". Я не отказывался ни от какой работы, не спорил. Лишь два раза я сцепился с ответственным секретарём газеты, когда он вычёркивал у меня самые интересные абзацы. Мы долго орали друг на друга, но оба раза секретарь уступал. Он был крикливый, но не злой старик.
Кстати, этот наш ответственный секретарь и пожалел меня, когда увидел, что я совсем вымотался. Он сказал редактору:
– Митя, ты совсем загонял парня. Пускай Глебушка съездит на три дня в пионерский лагерь. Напишет, как загорают наши ребятишки, и сам заодно позагорает, по лесу побродит, подышит полной грудью и от нас, от старых склеротиков, отдохнёт…
Редактор "Митя" сперва заскрипел, что все, мол, хотят дышать, а писать о заготовке кормов должен, значит, Николай Васильевич Гоголь, но глянул на меня и махнул рукой:
– Сегодня четверг. Мотай и дыши до понедельника.
Я подхватил сумку и махнул на вокзал.
До Старо-Талицы, рядом с которой лагерь, ехать два часа на поезде. По закону вечного свинства нужная электричка уже ушла, следующий поезд только вечером. Я вышел на платформу и стал подумывать о попутном товарняке. Но не было ничего подходящего. Стоял один состав, но без тепловоза – неизвестно, когда и куда двинется. Промчался другой, но на полной скорости и сплошь одни цистерны…
Когда цистерны перестали мелькать, я на самом дальнем пути заметил зелёный поезд. Старенькие вагоны с площадками и крутыми крышами. Прямо музейный экспонат под открытым небом. Конечно, это был какой-то пригородный поезд, такую рухлядь не станут посылать на дальние расстояния. Я взлетел на виадук, промчался над путями и оказался как раз у поезда. В этот момент он тронулся. В ту сторону, куда мне надо. На проходящих вагонах я заметил таблички:
Ст. Мост – ст. Мост
"Кольцевой, что ли? – подумал я. – И что за станция Мост?" Но дальше думать было некогда. Я вскочил на площадку последнего вагона. В конце концов, куда бы этот древний поезд ни ехал, мимо Старо-Талицы не провезёт, линия здесь одна. Билета не было, но я решил, что покажу редакционное удостоверение и отговорюсь срочной командировкой. В крайнем случае суну проводнице рубль.
Однако в вагоне никого не оказалось. Ни проводницы, ни пассажиров. Только сквозняки влетали в открытые окна и крутили среди облезлых скамеек мусор.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
