не жует жвачки: нечиста она для вас; не ешьте мяса их и к трупам их не прикасайтесь». Дуглас задается вопросом: почему же овцу и козу есть можно, а вот верблюда и зайца никак нельзя?
Существовали разные варианты ответа на этот вопрос. «Медицинский материализм» предполагал возможные разумные физиологические основания (например, те или иные животные в данных климатических условиях полезны для человека, а другие вредны); список объявлялся просто произвольным (случайным), но необходимым для дисциплинарного воздействия группы на индивида (так считала функционалистская антропология и социология: пищевые запреты создают, в терминах Дюркгейма, механическую солидарность); социальные запреты вырабатывались для ограничения смешивания с другими народами (кто не соблюдает кашрут, тот нечист, а из смеси чистого и нечистого получается только нечистое). Дуглас решительно отвергает все эти варианты и настаивает, что эти пищевые запреты книги Левит вообще мало отличаются от пищевых табу, которые свойственны и другим примитивным племенам.
Дело в том, что святость заключается в цельности, в единстве, в порядке (слово «извращение» происходит от перевода с иврита редкого слова «тебхель» – «смешивание, перепутывание»). Кровосмешение означает нарушение порядка, как воровство или ложь – тоже нарушение порядка. Точно так же объясняются и диетарные предписания. Домашний скот, входя в дом, получает Божье благословение и становится чистым, люди заключают союз с ним, а вот дикие звери (или нечто, не определенное в свой класс существ) не включены ни в какой союз. Вообще, такой способ классификации существует у всех пастушеских племен – мы можем привести в пример древних греков, которые так же, как и израильтяне, приносили в жертву богам только домашний скот, но не диких животных; а вот древние ассирийцы приносили в жертву и диких животных. Собственно, и запрет на свинину у евреев и арабов Дуглас объясняет схожестью свиньи и дикого кабана. Она настаивает, что обычное представление, что свинья слишком грязное животное и питается часто помоями, вообще не работает – такая логика ни разу не используется в Ветхом Завете.
Возьмите способ (технологию) приготовления кошерной пищи: мясо не должно поедаться с кровью. Почему? Потому что кровь – это символ жизни. Кровь принадлежит только Богу, поэтому люди отделяют кровь от мяса, и только так – благодаря такой символической процедуре очищения – получается чистая, пригодная для стола или алтаря пища. Поэтому и хищники (или хищные птицы), питающиеся сырым мясом, являются нечистыми животными. Сама процедура очищения мяса от крови символична – таким образом из сырого продукта получается продукт питания человека [12]. Итак, для Мэри Дуглас диетарные законы – это не бессмысленные установки, а своего рода знаки, которые посредством ритуала создают структуру и воспроизводят представление о единстве, порядке и чистоте, о святости и совершенстве Бога. Трапеза, как стол и пища, символизирует алтарь, каждая пища – символизирует жертву Богу, поэтому она должна быть чистой.
Теперь главный вопрос: а как все это соотносится с нашими современными практиками питания? Мэри Дуглас полагает, что и современная система питания четко структурирована и воспроизводится в особом строгом порядке, хотя она и не несет религиозного смысла. Например, «завтрак – обед – ужин» это своеобразная упорядоченная структура во временном распорядке дня (замечу, что в крестьянском обществе, где завтракают с рассветом, обед может приходиться и на 9 утра, что в нашем городском сообществе несколько рановато). То, что едят на ужин, не подается к завтраку, а то, что подается на завтрак, явно недостаточно для обеда (в общем случае в нашей европейской культуре, в частности, бывают и исключения). Структура каждого блюда в течение дня также определена: вы можете выбрать мясо или рыбу в качестве основного блюда, а на гарнир – картофель или рис. Но мясо с двумя гарнирами (картофель и рис) будет восприниматься как нонсенс, однако и два основных блюда – мясо и рыба, смешанные вместе, не пройдут (этот ритуал строго следует из традиции соблюдения многочисленных христианских постов, когда рыбу есть можно, а мясо нельзя – смысл давно потерялся, а обычай остался). В обычные дни обед предполагает одно основное блюдо, но в воскресный обед может быть и больше, а рождественский обед предполагает обязательно несколько основных блюд. Как вы теперь видите, мы тоже подсознательно соблюдаем и воспроизводим некоторый ритуальный порядок в еде. Смешения не допускаются: картофель и рис не смешиваются, но вот овощной салат к ним вполне подойдет.
Чем же эта наша идеология еды отличается от идеи чистой и нечистой пищи в древнем обществе? Практически ничем, смысл изменяется, но принцип обозначения остается тот же. В качестве примера Дуглас приводит оппозицию еда – напитки в американской культуре. Напитки в социальном смысле предназначены для более широкой группы людей, на коктейль-парти приглашают и малознакомых людей, кофе или чай можно выпить с соседями, но совместная еда предназначена только для семейного круга или для приглашенных по особому случаю, уровень интимности в этом случае выше. Еда требует для каждого гостя особого места за столом, свою тарелку, столовые приборы, расчет порций. Напитки не требуют такой структурированности и порядка, их употребление менее регламентировано в социальных группах. Так еда и напитки открывают и закрывают пространства социальных групп, они связаны в единую систему социального воспроизводства.
Теперь рассмотрим еще одну важную работу по социальной антропологии питания – это вышедшая в 1982 году книга английского антрополога и социолога Джека Гуди Cooking, Cuisine and Class: Study in Comparative Sociology (что я бы вольно перевел как «Стряпня, высокая кухня и социальный класс. Исследование по сравнительной социологии»). В этой замечательной книге впервые дается теоретический обзор социологии и антропологии питания (функционалисты, структуралисты, марксисты). Сам автор стоит на более или менее материалистических позициях – он настаивает, что питание как элемент культуры невозможно объяснить, не зная способа экономического производства и связанной с ним социальной структуры. Исходя из этого, он говорит о тотальном исследовании питания – как системы производства (охота, собирательство, сельское хозяйство), распределения (собственно хранение; рыночная система обмена или государственное распределение; транспортировка), приготовления (собственно кухня) и потребления пищи (еда за столом) [13]. Кроме собственно кухни народов Ганы (где автор проводил свои этнографические исследования), Гуди обращается к сравнительному анализу древнеегипетской, древнегреческой, римской и арабской кухни, особое внимание уделяя сложной и утонченной кухне Китая и Индии.
В предисловии Гуди объясняет заглавие книги. Его африканские антропологические исследования поставили весьма занимательный вопрос: почему в Африке, несмотря на ее дифференцированную политическую культуру и существенное социальное расслоение, нет разделения на «высокую» и обычную кухню? И в чем отличие европейской и африканской культуры в питании? [14]. Если вы думаете, что Африка не затронута влиянием мировой системы и индустриализации, то Гуди показывает, что это не так – более или менее
