– Сеткин, Сеткин… Знакомая фамилия. Это не тот, который убил жену недавно?
– Именно он.
– Разве его не поместили в психиатрическую больницу имени Выгорайко?
– Да. Поймали. Поместили. Я лично вел дело, пока его не передали робоследователям. Действительно, Сеткин до сегодняшнего дня принудительно содержался в психиатрическом изоляторе. Видимо, он смог сбежать.
– Что-то часто стали сбегать оттуда. Второй случай за месяц!
– Мы проводим оперативно-розыскные мероприятия. Ищем начальницу изолятора, чтобы допросить ее.
– Держите общественность в курсе, пожалуйста. Так и что? Известно, кто мог убить Сеткина?
– Следствие пришло к выводу, что это был сам Сеткин.
– Самоубийство?
– Так точно.
– Но как? Труп же просто растерзан! Как Сеткин мог нанести десятки ранений, да еще избить самого себя? Железный прут, которым убивали, нашли через сотню метров от места преступления. А кто тогда тащил тело? Очевидец же видел, как кто-то сбежал!
– Вы поймите, я за что купил, за то и продаю. Это заключение не наше, а робоследователей: они сегодня успели закрыть дело до того, как началась процедура их отзыва из органов. Я ознакомился с их отчетом. Там нет почвы для альтернативных версий.
– А что по камерам?
– Записей нет, камеры не работали. Секта шифропанков часто ломает камеры в районе трамвайного парка. Так что только улики. И они однозначно указывают на суицид. На орудии убийства отпечатки и ДНК только Сеткина. На месте преступления следы только Сеткина.
– Все равно странно.
– Согласен, странно. Но директива правительства запрещает пересматривать дела, которые вел искусственный интеллект. Так что больше мы не занимаемся этим преступлением. Детали я озвучил. Это наша официальная позиция.
По противоположному берегу промчался экипаж полиции с включенными сиренами. В сердце бахнуло, и по телу растекся ядерный гриб. Не в силах усидеть на месте, я взял американо в кофейном автомате и пошел бродить среди толпы.
В лагере жили люди одинокие – в семье еще как-то можно было продержаться на доходе других членов. И довольно интересные. Люмпены-то либо скромно пропивали пособие и не отсвечивали, либо, наоборот, попадали в тюрьмы. Тут же публика была интеллигентной и невезучей.
В общем-то, мне здесь было самое место. Место, но, увы, не время: раз план выгорел, нужно было озаботиться новыми документами, пока не столкнулся с полицией. Стало быть, путь лежал к моему другу Демиду Галкину. Ведь поддельный паспорт Наллу дал Демид. Правда, он же потом Налла и пытал в подвале. А еще точил зуб на Сэма. И вообще был не в себе, как рассказывал Славик. Пожалуй, Демида стоило опасаться. С другой стороны, это их дела – Налла, Сэма, Иванова. Не мой цирк…
Я швырнул опустевший стаканчик на землю и понаблюдал, как им играет ветер.
Главное, чему меня научила Выгорайко, – доверять себе. Инсайт, как говорят фанаты психотерапии. Ко мне Галкин отнесся хорошо. Карточку дал, чтобы я в гостинице мог укрыться… Навестил. Самокрутками угостил. Может, и паспорт сообразит.
Друг все-таки. Брат по растворимому кофе.
Да и где меня еще ждут?
* * *
Я завернул за опору моста, похожую на гигантскую слоновью ногу, и увидел небольшую группу местных. За время, проведенное в Выгорайко и лагере бездомных, я забыл, что существует озабоченное выражение лица. Окружающие лица были блаженно-расслабленные, если не сказать дебиловатые. Какие проблемы могут быть у местного? Выбрать капучино или макиато? Сочетается ли песец с текстурой теквира?
Но у пары пестрых девушек и молодого паренька с ирокезом вид был скорбный и встревоженный, будто кто-то умер. Я проморгался и разглядел серого человека рядом с ними. Среднего роста и средних лет мужчина с бледным лицом, окантованным бородкой с проседью. В серой вязаной шапке, серой куртке и серых штанах, он был непримечателен настолько, что сливался с ландшафтом. Он передал – очевидно, вернул – металлическую идентификационную пластину панку, а одна из девушек послушно протянула серому пальчик для сканирования.
На паромной пристани вдалеке стоял черный «Аурус».
Серый человек словно что-то почуял, потянул ноздрями. Его глаза цвета воды уставились на меня. Особист сделал шаг в мою сторону, разорвав дистанцию между нами до смешного десятка метров.
Рука с грязью под ногтями дотронулась до сердца, цапнула его, как задницу официантки. В панике я развернулся и бросился было наутек, но налетел на здоровенный гитарный усилитель. Он медленно двигался, будто кожистая черепаха: четыре старика в косухах и робот тащили куда-то этот кусок оборудования. Я рефлекторно схватился за низ усилителя и пробурчал:
– Помогу.
– От души, – весело ответил покрытый цветными татуировками старичок с длинной белой косой.
И мы понесли. Я смотрел в шильдик Marshall и про себя читал все молитвы, которые знал. Почти у самой сцены меня кто-то грубо схватил за руку и выдернул из процессии.
– Здорово, братульфан! – На меня повеяло перегаром. – Никак у тебя есть работенка для дяди Паши? Давай-давай, родной, я как раз на мели.
Я посмотрел на хама. Он посмотрел на меня, округлил глаза и воскликнул:
– Ни хера себе ты отрастил! Настоящие? – Мужик ущипнул меня за усы. – Ой! Прошу пардону!
Я глазам не поверил: меня за усы дернул сам Павел Мержинский! Я открыл было рот, но дыхание от страха, переходящего в изумление, сперло, а сердце грохотало так, что о речи не могло быть и речи.
– Слушай, ну ничего себе! Я б такие вибриссы месяца два отращивал, а ты… Когда мы с тобой… Да в прошлую среду виделись!
Я кивнул и обернулся. Серого человека на горизонте не наблюдалось. Я выдохнул.
– Пойдем «Курвуазье» тяпнем, – предложил Мержинский и закинул руку мне на плечо. – А то замерз что-то.
Мы направились в ближайший шатер, подальше от взора шныряющего тут особиста. Внутри шатра оказалась настоящая костюмерная: вешалки и стойки с одеждой, зеркала, манекены и гладильная доска. Пахло медом и шоколадом. На раскладушке сопела молоденькая блондинка в красном нижнем белье. Я засмотрелся на нее и не заметил, как в моей руке оказался пластиковый стаканчик с алкоголем.
– За искусство! – сказал Павел и пригубил из каплевидной бутылки «Курвуазье».
Я так-то не употребляю, бросил. Но не выпить с лучшим российским актером – это каким дураком надо быть! Я робко причмокнул от краешка, и во рту обжигающе разлился и взорвался вкусами апельсина, карамели и специй шикарный коньяк.
Мержинский крякнул и приземлился на пуфик возле туалетного столика. Теквир обивки затрещал под атлетичным телом. Павел включил подсветку на зеркале и уставился на себя красивого: небрежно уложенные густые волосы цвета воронова крыла, изломанные соболиные брови и выразительные темные глаза с магнетическим взглядом.
– С чем пришел,
