тушь с щек влажной салфеткой в уборной, но это мало помогло.
Мои глаза опухли и покраснели, живот скрутило в тугой узел, от чего меня тошнит. И еще я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела. На ногах появились волдыри от того, что я ходила в туфлях на шпильке, но я не могла усидеть на месте, охваченная тревогой.
Опускаю голову в ладони, когда очередная волна слез грозит пролиться, и слышу, как щелкают двойные двери. Мои глаза устремляются к двери, я жду, затаив дыхание.
Секундой позже дверь открывается, и Сейнт выходит. Все мое тело обмякает от облегчения, и на этот раз слезы не похожи на те, что я проливала всю ночь.
— Сейнт, — его имя срывается с моих губ, когда я бегу к нему так быстро, как только могут нести меня ноги в этих каблуках, и бросаюсь в его объятия. Мои руки обвивают его шею, и я сжимаю его так крепко, что боюсь, что могу причинить боль. — Я так волновалась. Я… я сходила с ума… — замолкаю, когда горло сжимается от эмоций.
Его рука скользит по моим волосам, когда он прижимает губы к моему лбу.
— Я в порядке, малышка. А ты в порядке?
Я не могу сдержаться — смесь рыдания и смеха вырывается из меня, и он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, убирая волосы с моего лица.
— Эй, эй, поговори со мной.
Его большие пальцы скользят по моим щекам, стирая слезы, когда они катятся.
— Боже, Сейнт, тебя же арестовали. Ты провел пол ночи в тюрьме, а ты беспокоишься обо мне?
— Да, черт возьми, беспокоюсь. Я сходил с ума, сидя там, не имея возможности добраться до тебя, — шепчет он. — Мне…
— Не смей извиняться, — перебиваю я. — Нет. Тебе не за что извиняться, — на мгновение он молчит, его глаза изучают мои. — Давай поедем домой, хорошо? Я не хочу, чтобы ты больше находился в этом месте. Жаль, что тебе вообще пришлось здесь оказаться.
Его челюсть напрягается, когда он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, и я киваю.
К счастью, не потребовалось много времени, чтобы вызвать такси, и через двадцать минут мы подъезжаем к моей квартире.
Сейнт молчал всю поездку, его взгляд был прикован к окну, что было для него нехарактерно. Даже когда мы заходим в мою квартиру и направляемся в спальню, он все еще погружен в свои мысли.
Я закрываю за нами дверь и поворачиваюсь к нему, наблюдая, как он опускается на край моей кровати и смотрит в пол.
— Что не так? — спрашиваю я.
Он поднимает на меня взгляд:
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Мое сердце сжимается от выражения его лица и серьезного тона голоса.
Я киваю, с трудом сглатывая от волнения:
— Это как-то связано с тем, что ты сказал моему отцу?
Эта мысль не дает мне покоя с того момента. У меня внутри какое-то грызущее чувство, что я не вижу полной картины, что мне не хватает каких-то кусочков, которые я не совсем понимаю. Сейнт знает что-то о моем отце.
— Да.
Я слегка пошатываюсь, и он ругается, вскакивая с кровати и мягко хватая меня за руку:
— Просто… присаживайся, хорошо? Давай помогу снять.
Я уже не чувствую своих ног. Они давно онемели, но все равно Сейнт подводит меня к кровати и усаживает на край. Затем ловко расстегивает тонкие ремешки на щиколотке и снимает туфли. Я шевелю пальцами, чтобы вернуть им чувствительность.
Сейнт выпрямляется во весь рост и засовывает руки в карманы брюк. Белые рукава его рубашки закатаны до локтей, и его татуированные, жилистые руки отвлекают меня.
— Леннон, — я поднимаю голову, и он тяжело сглатывает. — Мне нужно, чтобы ты кое-что поняла, прежде чем я расскажу тебе, хорошо?
Увидев мой кивок, он продолжает:
— Единственный человек в моей жизни, от которого я когда-либо чувствовал какую-либо любовь, — это моя мать, и даже тогда… казалось, что ее любовь ко мне всегда отходила на второй план по сравнению с моим отцом. Я понимаю, что это звучит ужасно, и так оно и есть, но это правда. Иногда я задаюсь вопросом, способен ли вообще любить кого-то. Как я могу, когда единственная любовь, которую я когда-либо видел, была эгоистичной и токсичной? Разрушительной. Болезненной.
Я прикусываю внутреннюю часть щеки, чтобы не заплакать, но это не помогает. От боли слезы только быстрее наворачиваются на глаза.
Он выдыхает прерывисто, словно выталкивая яд из легких.
Я хочу дотянуться до него, но остаюсь на месте, поскольку именно он создал эту дистанцию.
— Я испорчен, Леннон. Мое сердце испорчено.
Я качаю головой, отрицая каждое слово, но он продолжает.
— Я — продукт испорченной семьи. Отца-наркомана-тирана. И я в ужасе от того, что могу стать таким же, как он, — его глаза так пристально смотрят в мои, что мое сердце замирает. — Я не рассказал тебе всю правду. Намеренно скрывал это от тебя, и я так сожалею, малышка.
Я не понимаю, что происходит. О чем он говорит?
Он делает паузу, проводя рукой по волосам, дергая за пряди:
— Мой отец работал в «Руссо Интерпрайзес». Твой отец был его начальником.
Когда он это говорит, я чувствую, будто пол уходит из-под ног. Что?
— Почему ты не сказал мне об этом? Я не понимаю.
— Потому что, малышка, твой отец — человек, стоящий за всеми ужасными вещами, которые случились с моим отцом.
Тяжелая, парализующая тишина наполняет комнату, и я резко вдыхаю, но это никак не помогает прояснить голову.
— Мой отец… работал в обслуживании. Он был сварщиком-строителем, так что ремонтировал любые проблемы с металлическим фундаментом и тому подобное. Он работал на конструкциях в нескольких этажах над землей и был привязан, как и положено по технике безопасности. Но крепление подвело, и он упал. Перелом позвоночника, сломанный позвонок, грыжа межпозвоночного диска. Он провел шесть месяцев в больнице, еще шесть — на интенсивной физиотерапии. Тогда он подсел на обезболивающие. Тогда все пошло прахом, и вся моя жизнь развалилась на части.
Я подношу руку ко рту, прикрывая его, чтобы подавить звук. Все еще не понимаю, какое это имеет отношение к моему отцу, но знаю, что… это плохо. Очень плохо. Я вижу, как сильно его задевает пересказ этой истории для меня. Он начинает ходить по комнате, не в силах оставаться на месте, едва переводя дыхание во время разговора.
— Дело было не только в том, что он упал и пострадал. Или что он стал наркоманом, употребляя то,
