полный пакет.
Мне ничего по определению не нужно.
Но вот Саше всё должно достаться.
— И чтобы у тебя не было достаточно каверзных ситуаций, я советую тебе утрясти наследственное право. Потому что если родитель переживает своего ребёнка и при этом находится уже на пенсии, не имеет никакого другого дохода, он спокойно рассчитывает на то наследство, которое останется.
Я недовольно поджал губы:
— Завещание? — предположил я.
И Арс покачал головой.
— Да оно не прокатит. Любое завещание можно опротестовать. Здесь надо работать по-другому. Если ты этим озадачишься… Да, я готов помочь. Я готов сделать так, чтобы этот вопрос не стоял остро.
— Спасибо. И прости.
Арс стиснул челюсти, вскидывая подбородок.
— И ты прости. Потому что я не собираюсь на основании того, что у нас с тобой такой щепетильный момент сейчас возник, как-либо щадить твоего отца в разводе.
Я махнул рукой:
— Если ты ещё не понял, я только за то, чтобы мать развелась. Я не хотел шумихи, не хотел суеты. Но если Саша может и желает в этой ситуации показать зубы — я ничего не имею против. Скажу больше — я поддержу.
Тяжело вздохнув, Арс покачал головой:
— Ты идиот. Идиот, каких поискать. И чтобы так облажаться — это надо ещё постараться.
Было лестно, что сейчас Ворошилов не крыл меня матом и не орал. Видимо, всё-таки испытывал какой-то пиетет перед смертью.
— Я это и без тебя знаю.
— И прекрати, пожалуйста… — Ворошилов поморщился брезгливо: — То и дело акцентировать внимание на том, как ты любишь свою жену. Ты просто сейчас отдаёшь себе отчёт, что лучше, чем она, никто в этой ситуации не будет себя вести. О любви здесь речи нет.
Я скрипнул зубами.
Да плевать.
Вообще плевать, что думает про меня Ворошилов.
Я встал и потянулся за бумагами.
Ворошилов упёр кончик фирменной авторучки в папку:
— Разберись с этим. Я не хочу быть ни твоим душеприказчиком, ни твоим поверенным. Я больше чем уверен — вероятность хорошего развития событий больше пятидесяти процентов.
Я криво усмехнулся.
Только никто гарантий не давал.
— Я поеду. Мне надо много о чём подумать и много что сделать.
Сев в машину, я ощутил, что в целом я могу контролировать ситуацию даже в таком состоянии. Безопасник скидывал отчёты по местонахождению Ленки и детей. Всё-таки она сводила сына к врачу, и о чём-то они там договорились. Сидела она сейчас в посёлке у своей матери. Господи, даже уточнять не хотелось, какого чёрта её понесло.
Но сейчас нельзя было откладывать то, что и так уже тянулось достаточно долгое время. Набрал отца:
— Дома? Я подъеду.
Глава 63
Рубен.
Отец не хотел меня видеть. Он был раздражён, был недоволен. Отец был немного сегодня по другую сторону небосвода. Поэтому, встретив меня, он прожёг взглядом.
— Явился! Суку свою бешеную не можешь усмирить!
И при этих словах у меня дёрнулась челюсть, и взмахнул ладонью, желая вцепиться отцу в глотку.
— Прекрати. Ещё одно слово, и у тебя не только жены не будет — у тебя сына не будет.
Отец был поддат. Он развернулся, отошёл от двери, взмахивая руками.
— Все какие честные. У нас сейчас один я говно такое, которое называет вещи своими именами и который требует вполне закономерного разрешения ситуации.
Он швырнул в сторону бокал, и янтарная жидкость кляксой впечаталась в стену.
Мать такого бы не пережила. У матери всегда был порядок. Из-за угла выглянула молодая девица. Прошлась по мне заинтересованным взглядом, оценивая внешний вид, шмотки, часы, браслет на запястье и кольцо обручальное, которое до сих пор не снял, которое терял, выбрасывал, желал забыть. Но нет, как заговорённое, всегда находилось, и судорожно натягивал себе на палец.
— Я так понимаю, свято место пусто не бывает? — Холодно произнёс, заходя за отцом в кабинет.
— А ты что думал, что я здесь соплями буду вытираться? Нет, Рубен. Хоть один мужик в нашей семье, да должен быть. Это очень паршиво, что этим мужиком не оказываешься ты.
Я опустился в кресло и тяжело вздохнул.
— Ты сейчас можешь много о мужественности и трусости рассуждать, да только мужеством иногда бывает признание, что я совершил плохое, я поступил неправильно. Мужеством бывает признание своих ошибок и косяков. А не так, как ты — упёрся только в единственное правильное своё мнение и считаешь, что все должны тебе подыгрывать, как подыгрывает она. Сколько ей?
— Достаточно. — Бросил отец, отворачиваясь к бару.
Я так понимаю, он пребывал в не самом хорошем расположении духа. От этого алкоголь, сигареты, эта девица. Это его Лолочка или как там её звали? Или, может быть, он кого-то посвежее на разок нашёл себе.
И рассуждать о своём родном отце в таком ключе было до ужаса дико, ненормально. Я бы даже сказал, отвратительно.
Я вздохнул и прошёлся ладонью по волосам.
— Что, приехал папу проведать или как?
— Я приехал с тобой поговорить о наболевшем. Прекрати дёргаться, прекрати требовать что-то от моего с Сашкой брака.
— От твоего с Сашкой брака? Рубен, очнись, очнись. Ты женился на ней, когда их «Лидал» пребывал не в самом лучшем состоянии. Если бы не деньги Симоновых, льющиеся в упадническую компанию, ни черта бы не было.
Отец упёр ладони в стол и покачал головой.
— А ты нашёл сейчас из-за чего сентименталить. Из-за юбки. Из-за бабы. Да она развернётся и кинет тебя. Опрокинет. У неё ухажёры один за другим. Один её адвокатишка со слащавыми, сальными глазками чего только стоит. Я уже молчу про этого ненормального любителя тачек, баб. Как там, Беркутов? Про него какие-то сплетни были, где-то его видели. А ты сидишь такой оплёванный. Ещё небось после чужого мужика её примешь?
Я опустил глаза. Отцу было не понять. Для него женщина — это конструкция. Для него баба — это отверстие. Жена для него — комфорт бытовой в первую очередь.
Я не представлял, как при таком человеке у меня сохранилось хоть какое-то понимание того, что есть что-то большее: есть любовь, уважение. А сейчас другие осознания у меня были, что даже если вы друг другу предназначены, даже если вы любите друг друга до жажды, до боли, никто не даёт гарантию, что у вас будет долго и счастливо. Вероятнее всего, ничего этого не будет. Сходить с ума начнёшь от того, что человек безумно твой, до мозга костей. Ближе, чем под кожей. Проникающий в душу, в кровь. Он твой, и ты готов кричать об
