не поддаться на Ксюшино молчание.
Но зато отказывался молчать мой свёкор, который фонтанировал недовольством и желал видеть моё разбитое тело у себя под ногами. Я не желала ничего подобного. Поэтому общался он в основном с Гончаровым и с Ворошиловым.
А я себе наняла неплохого бодигарда. Ну, такой, знаете, который как скала, широченный и жуть какой суровый. Смотрела на него, сводя брови на переносице, и понимала, что в целом мужик ничего такой. Может, действительно как-нибудь поможет.
Я, конечно, отталкивала от себя любые мысли о том, что мне действительно будет необходима защита со стороны охраны. Но лучше держать руку на пульсе.
Отец, вынюхивая всё, что происходило в “Лидале” и в “Корнике”, уже обо всем догадался. Поэтому, когда я приехала в выходные, он многозначительно потирал переносицу и цыкал на меня. А когда мама ушла разливать чай, встал из-за стола, бросил салфетку в тарелку и покачал головой.
— Такой бизнес просрали.
— Не просрали, а просрал. — Тихо заметила, глядя перед собой.
Действительно, всё просрал.
И как отчаянно мне больно было сейчас находиться в этом состоянии закуклившейся гусеницы, как мне тяжело было вообще не ощущать его рядом с собой, и дурацкий его кабинет с его сейфом и нашей фотографией, которую я спалила. И запахи его дебильные. Год ведь уже прошёл с развода, год прошёл с того момента, как я пихала ему в спину чемодан, а меня до сих пор не отпускало. Я до сих пор ловила себя на том, что не могу себе представить себя без него.
Но как маленький ребёнок учится сначала ползать, потом ходить, неаккуратно пошатываясь в разные стороны, так я сейчас училась заново ходить. И, возможно, всё было бы намного проще, если бы не было никакого раздражающего триггера со стороны. Может быть, если бы я осталась наедине со своими мыслями, со своими желаниями, всё было бы намного лайтовее. Но выходило, к сожалению, по-другому — покой мне только снился.
И в том числе покой от господина Беркутова. Я, если честно, уже поверила в то, что он исчез с радаров. Я не собиралась раскручивать эту историю, потому что понимала, что не справлюсь, тяжело будет. Но Виктору было плевать. Он был одним из тех, кто расшатывал моё и так не совсем стабильное эмоциональное состояние, с упорством дятла, который долбил сук, на котором сидел — такой самоубийца. Он не понимал, что прилетит по нему.
Поэтому в момент, когда я однажды вернулась с работы, меня возле подъезда застала припаркованная новая, сияющая Ламборджини. Пошлый розово-белый бант был прицеплен к крыше машины. Рядом тусовался тощий паренёк в чёрном костюме. Он явно был растерян не меньше меня и не знал, куда деть свои руки. Поэтому, когда сверился с телефоном, стартанул ко мне с резвостью горного козла.
— Александра Суворова? Я правильно понимаю?
— Смотря, что вы мне собираетесь сказать. — Холодно заметила, щёлкая брелком сигналки от своей машины.
Мальчишка просиял, заулыбался во все тридцать два зуба и протянул папку с документами, снаружи которой были прикреплены ключи.
— Это вам.
— Я не буду это брать. — Холодно заметила и свела брови на переносице.
— Возьмите. Там все объяснения есть.
Тяжело вздыхая, я приняла документы. Открыла, и на первой странице размашистым почерком было написано: “ Я видел, как тебе понравилась моя Ламба. Мне показалось, что такая женщина, как ты, вполне может иметь свою. Пользуйся.”
Глава 61
Рубен.
— И ты хочешь сказать, что у меня от силы пару лет? — Тяжело произнёс я, глядя на анализы.
Я ощутил внутри сдавленную, спёртую боль, и не от того, что как-то всё по-глупому заканчивается, а от того, что Сашка без меня одна.
— Я тебе хочу сказать, что это пороховая бочка. — Филипп зачесал волосы назад и криво ухмыльнулся. — Я тебе хочу сказать, что от этого никто не застрахован.
— Что будет, если я ничего не сделаю?
— А ничего и не будет. — Филипп упёр локти в колени и наклонился к койке. — Вот те гарантии, которые я даю, это по факту ничего не значит. Ты можешь завтра оступиться, свернуть шею. Может быть, сядешь в самолёт и не долетишь до пункта назначения. Что я тебе сейчас говорю о сроках — это одному Богу известно.
— И ты предлагаешь всё-таки что-то делать?
У меня в голове не укладывалось, как так?
У меня ведь всё было, я никогда не жаловался ни на что. Я не страдал, не болел — ангина не в счёт.
И тут диагноз.
Я испытывал какое-то детское чувство обиды на то, что происходило со мной. Не понимал, как так могло выйти и почему именно я.
Мне ведь нельзя! У меня ведь Сашка!
Как она без меня будет?
— То есть мои обмороки — это следствие…
— Да, это следствие. — Холодно заключил Филипп. — Я в жизни не поверил бы, что здоровый мужик, а ты здоровый, я с тобой достаточно времени общался. Ты наблюдался. Да вся семья наблюдалась у меня в клинике. Я не в жизни не поверю, что здоровый мужик вдруг падает посреди переговорной мордой вниз.
— Не один обморок. Нет. Меня огрели вазой по башке до этого. Ну, в общем, сам понимаешь, прострел. Я тоже навернулся после того, как меня зашили. А ещё подрался. — Произнёс сквозь зубы, вспоминая Абрамова.
— Я так смотрю, жизнь у тебя бьёт ключом и по голове. Да? — Холодно уточнил Филипп, поджимая губы, и всем своим видом показывал, что его моя неправедная жизнь ни капельки не радует.
Я пожал плечами.
Да, действительно, детская обида была. Мне ведь много ещё что надо сделать, а здесь такое заключение.
Я же отдавал себе отчёт, что это неправильно и несправедливо.
Ксюшка, Васька, у меня мать, мне об них обо всех надо заботиться, а здесь диагноз.
Да кто вообще такие диагнозы раздаёт?
Где?
В небесной канцелярии есть список тех, кто накосячил?
Я не понимал.
Дебильное чувство потерянного времени долбануло, и хотелось заорать: “да если бы я раньше знал, по-другому, может быть, всё сделал".
— В общем, Рубен, — Филипп медленно встал с кресла, прошёлся до окна. — Я тебе уже сказал, что надо делать. Ты прекрасно в курсе того, что может произойти.
— Но гарантий на то, что я буду следовать твоим рекомендациям и будет мне счастье, я так понимаю, тоже нет? — Спрашивать это было неприятно и больно.
Как это так, даже если я сейчас буду рвать жилы, хрустеть, трещать, а всё равно
