Андрей возвращался из поселка на поляну, где обычно оставлял глейсер. Он никогда не садился в поселке, щадил чувства хозяев. Они хоть и восхищались машиной, но уверенно чувствовали себя только в присутствии Андрея, ибо неведомая сила летуна была покорна своему, еще более могущественному хозяину. А вот как она поведет себя в его отсутствии, желающих испытать, не находилось. Поэтому глейсер ожидал Андрея в джайве, в нескольких сотнях метров от поселка. О существовании поляны знали все и предпочитали обходить ее стороной во избежание ненужной встречи. Безусловно, что кроме чувства осторожности, эритянами руководила еще и их тонкая деликатность – Дар считает нужным оставлять летун, укрытым в зарослях, так к чему любопытствовать.
Обзорное стекло покрылось тонким слоем оранжево-коричневой пыльцы, и Андрей остановился, чтобы очистить его. И в это время почувствовал постороннее присутствие. Обернулся – через поляну к нему шла Майга.
– Привет тебе, Дар.
– Рад видеть тебя, Майга.
Андрей в который раз с удовольствием подумал о том, как преобразилась Майга, – ничего не осталось от диковатой, пасмурной ведуньи – к нему подходила молодая, очень привлекательная женщина, исполненная достоинства и уверенности. Майга усмехнулась:
– Что ты меня рассматриваешь?
– Любуюсь тобой.
Оставляя блестящий след, Майга провела пальцем по стеклу.
– Об Адоне я пришла говорить.
Было тихо-тихо, только звенели медянки, вились над снежно-белыми соцветиями.
– С ней что-то случилось?
Майга глянула с нехорошей усмешкой.
– Ах, каким непонятливым стал Дар!
Помолчав, Андрей спросил:
– Что ты можешь сказать мне об Адоне?
– Она очень изменилась. И у меня нет силы, чтобы ей помочь, иначе не пришла бы. Ты один сможешь, если захочешь. Я и говорить с ней пробовала. Просто, по-женски, легчает ведь, когда выговоришься. Так она ни слова слушать не хочет, упоминать о тебе запретила.
– Она не хочет слышать обо мне?
– Она не хочет слышать то, что говорю я.
Андрей отломил веточку агадуса, раскусил горькую мякоть.
– Адоня думает, что виновата перед тобой.
Андрей удивленно поднял брови.
– Да, она говорит, что однажды была несдержанна, и с того дня ты стал другим.
– Бог ты мой!.. – со вздохом покачал Андрей головой.
– Дар, ее любовь тебе не нужна, но она-то страдает. Излечи ты ее от этого недуга, ей это тоже не нужно, добра не принесет. Ты можешь, я знаю твою силу.
– Довольно. Ступай.
Она ушла, как будто и не было никого, но горькие слова осели на сердце и на плечи, придавили. Андрей сел в кресло, тяжело положил руки на пульт и как будто забыл о нем.
Стыдно!.. Стыдно, что дождался этого визита. Знал, что надо встретиться с Адоней, и оттягивал. Определенность всегда лучше неизвестности, но какую определенность он принесет Адоне? Всей душой он страстно желает ей счастья. С ним она счастливой не будет, против них сто из ста. Но как Адоне это объяснить?
В который раз пришла мысль применить инверсию памяти Адони, и в который раз он поспешно отбрасывал ее: даже если во благо – это преступно, он не имеет права так распоряжаться ею.
Андрей установил односторонний ТП-контакт. Майга и Адоня уже вместе, собирают в джайве целебные лепестки агадуса. Ну конечно, Адоня и не подозревает о встречи подруги с ним.
ТИСС вывел его прямо к ним. Обернувшись на шорох, Адоня испуганно прикрыла ладошкой рот, Майга удивленно подняла брови.
– Оставь нас, Майга, – сказал Андрей.
Ведунья быстро глянула на побледневшую Адоню, на Андрея, забрала молча из рук девушки берестяной туесок, прошелестели и исчезли в голосе джайвы ее шаги.
– Ну, здравствуй, Адонюшка.
Она подняла на него бездонные темные глаза.
– Здравствуй, Дар… – и судорожно сжала руки.
– Я что, снова кажусь тебе страшным? А я думал, все страхи в Майгиной избушке остались.
– Как это давно было. Будто и не со мной. Там все было по-другому…
– Адоня, нам надо… Я должен сказать тебе…
– Ох, нет, Дар! – со стоном вырвалось у нее. – Идем… Идем отсюда! Здесь… холодно… – и она быстро, не оглядываясь, словно убегая, чтобы не остановил, пошла вперед.
Андрей шел за ней молча, еще не зная, какие слова скажет этой маленькой, печальной, испуганной, до боли дорогой девочке. Все, что он мог сказать ей в утешение, было ничем по сравнению с ее низко опущенной головой, с обреченно поникшими плечами. "Так на казнь идут", – жгла мысль, и ни о чем другом он думать не мог.
Адоня вдруг остановилась, и Андрей с недоумением увидел впереди тускло поблескивающую полусферу глейсера. Он вопросительно повернулся к Адоне, но она, пряча глаза, глухо проговорила:
– Уходи, Дар. Не надо возвращаться. Я не хочу, – последние слова Андрей едва расслышал, так тихо они прошелестели.
– Адоня…
Она быстро, в каком-то неосознанном порыве подняла к нему лицо, и Андрею показалось, что в него выстрелили из пайдера – генератора боли, – сердце взорвалось и захлебнулось кровью. Глаза ее – с пронзительной нестерпимой тоской, умоляющие остановиться, толкнули к ней. Он обнял хрупкие плечики и почувствовал всю невозможность обрушить на них тяжкий груз несчастья.
"Сволочь я! " – отчаянно выругался Андрей.
– Адоня, милая, – хрипло сказал он, – ты прости меня, девочка… Мы не можем быть вместе.
Глаза ее широко раскрылись.
– Даже если я этого очень хочу – мы не можем, – с горечью повторил Андрей. – Поверь мне, я много бы отдал, чтобы не говорить этих слов.
Он отвернулся, потому что смотреть в ее глаза было невыносимо.
– Любый мой, – едва расслышал он в шелесте листвы, и невесомая горячая ладонь легла между лопаток. – Зачем ты говоришь "прости", любый? Зачем такая печаль в лице и голосе твоем? Мне горько, если причина твоей печали – я. Нет-нет, не оборачивайся! Не смотри на меня… Иначе я ничего не смогу сказать… – голос ее пресекся, она переглотнула, снова заговорила. – Как мог ты подумать? Ты и я – вместе… Я никогда не хотела так, это нельзя… Как маленькой литте-однодневке встать рядом с могучим тубром? Мне ничего не нужно, возьми только мою любовь. Я не помешаю тебе и у твоей женщины тебя не отниму… Приходи ко мне с легким сердцем и так же легко уходи… Позволь только… просто любить тебя…
Андрей сжал ее плечи, встряхнул:
– Замолчи! Не смей говорить так! – ткнулся лицом в ее волосы. – Никогда не говори так больше…
Рядом с его сердцем неистово колотилось ее сердечко. Он приподнял ее лицо, стер пальцем мокрую дорожку на щеке.
– Не сердись, – проговорила она, и губы предательски дрогнули, она жалобно улыбнулась.
– Я не сержусь.
– Я с ума сошла, – улыбка дрожала на губах. – Мне ничего не надо, я только хочу, чтобы тебе было хорошо… а все почему-то так плохо. Это я сама все испортила, я знаю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
