в лучезарной улыбке.
* * *
Я пристально вглядывался в фотографию Хон Чхаёна, которую дал мужчина, представившийся охранником, хотя мне следовало уже вернуть ее. Новенький как новенький, но что-то в нем было не таким.
Какое-то едва ощутимое отличие.
Нахмурившись, я изучал фотографию и вдруг заметил родинку рядом с глазом. Она привлекла мое внимание, когда я рассматривал лицо новенького в медпункте.
Похоже, он реально какой-то молодой господин.
Возвращая снимок, я на всякий случай точно запомнил расположение родинки.
Затем, уже в школе, я внимательно оглядел лицо новенького, и у меня по коже побежали мурашки. Родинка была расположена чуть-чуть иначе. У парня на фотографии она была прямо под уголком глаза, а у новенького – чуть ниже складки под веком.
– Эй… Слушай…
Сам того не осознавая, я пальцем коснулся лица новенького. Может, эту родинку можно стереть? Я подумал, что ему приходится каждый день рисовать ее.
– Ч-чего тебе?
Новенький смахнул мою руку и нахмурился.
– Ну, говорят же, что те, у кого родинка на этом месте, часто плачут.
– Я и так часто плачу.
Сказав это, он прошел мимо с равнодушным видом. Как и в прошлый раз, я закрыл рот обеими руками.
С ума сойти, в нашу школу, что, перевелась девчонка?! От этого невероятного осознания мое сердце забилось быстрее.
Сначала мое внимание привлекло то, как менялись сумки новенькой. В первый день она пришла с рюкзаком, потом заменила на шоппер и в конце концов появилась с бумажным пакетом из пекарни. Это выглядело абсурдно и смешно. Но не только ее сумки вызывали интерес. Было любопытно наблюдать за новенькой даже после того, как она вешала сумку на крючок.
Во время занятий она спала с открытыми глазами. Если ей так хотелось поспать, могла бы просто лечь на парту, но она делала это с высоко поднятой головой.
Ей не удавалось долго держать глаза открытыми. Через несколько минут веки сами собой опускались и закрывали зрачки. Но спина по-прежнему оставалась прямой.
Неужели она хочет даже с закрытыми глазами смотреть на учителя или что-то вроде того? Но через какое-то время ее сонная голова иногда падала вниз. В такие моменты новенькая каждый раз вздрагивала, выпучивала глаза и делала вид, что не спала. Она хватала карандаш и начинала что-то царапать в тетради, понятия не имея, что мы изучали на уроке. Это было очень забавно.
Так же и во время еды. Несмотря на то что она была довольно миниатюрной и не отличалась высоким ростом, аппетит у нее был отменный. Новенькая приходила на обед в самое безлюдное время и всегда садилась одна в уголке.
Когда ешь в одиночестве, можно и загрустить, но она отлично справлялась. Ни разу не видел, чтобы на ее подносе хоть что-то оставалось.
В какой-то момент я осознал. Мой взгляд всегда прикован к ней. К новенькой, которая выдает себя за парня.
Я-то думал, что эта маленькая фасолинка милая, но она оказалась не просто милой, а чертовски милой.
Когда я узнал о секрете, то подумал, что все пойдет прахом. Я хотел сделать вид, что не догадываюсь о ее истинной сущности, ведь она изо всех сил пыталась скрыть свою личность, но теперь, похоже, это будет невозможно.
Внезапно я почувствовал беспокойство. Что, если не получится ни то ни се? Я бы так не хотел. Я погрузился в глубокие размышления.
Пока я раздумывал, к счастью или на беду, но я повредил руку. Хоть я и знал, что это пустяк, и назавтра со мной все будет в порядке, я все равно сходил к школьной медсестре и так морщился, словно сломал палец. Благодаря этому мне наложили повязку. Похоже, я получил оружие.
Когда я возвращался в класс, почему-то странно насвистывал. Я что, совсем спятил? С этой мыслью заставил себя замолчать.
С трудом опустив уголки губ, которые все норовили взмыть вверх, я вошел в класс с безразличным выражением. Когда новенькая увидела меня, ее глаза округлились.
– Эй, ч-что это у тебя с рукой? – спросила она с недоверием на лице.
А ведь совсем недавно это она с угрюмой гримасой отправила меня в медпункт. Я поднял забинтованную руку, сохраняя все тот же отсутствующий вид. Словно говоря, что вот он, результат ее действий.
– Как сам думаешь?
– А?
– Это из-за тебя.
У новенькой аж челюсть отвисла. При виде этого зрелища мои ноздри начали раздуваться, но я сдержал смех и быстро вернул лицу прежнее выражение.
Я не собирался ее дразнить, но в этом было нечто странно забавное. Удивленное лицо новенькой было таким, как у белки, у которой украли желудь.
Выбора больше нет. Я расставлю ловушки и создам между нами связь.
* * *
Когда мы сделали домашку и я пошел провожать новенькую, она наконец назвала мне свое имя. Наконец необходимость в прозвищах, вроде новенькой, Хончха и фасолины, отпала.
Хончха всего лишь превратилась в Ким Нури, но стоило узнать ее имя, и что-то проникло в самую глубину моей души. Какая-то веревка, извиваясь, опускалась все ниже и ниже.
Что же было привязано к этой веревке? Мои чувства становились все более странными.
Если милая фасолинка была похожа на буек, плавающий на поверхности воды, то имя Ким Нури напоминало существо, обитающее где-то в морских глубинах.
Меня тревожило, что Ким Нури приходилось посещать школу за кого-то другого, подвергая себя опасности. Что-то подобное ощущаешь, когда слышишь в тишине ночи одинокое гудение холодильника. Стоит всего раз обратить на него внимание, и мысли о холодильнике больше не выходят из головы. Так и хочется подойти и открыть дверцу, чтобы стало хоть немного полегче. Я совершенно не понимал, что в душе у веселой и жизнерадостной Ким Нури.
Я замирал, как только видел вывеску, в которой было слово «Нури». Церковь «Оннури», больница «Помнури», «Пианино Нури» – казалось, ее имя повсюду. Когда я останавливался посреди дороги, Нам Юнсу цокал языком, называя меня психом. Я все понимал. Ведь я и сам казался себе сумасшедшим.
Ложась спать, я видел на потолке образ Ким Нури, а когда не мог уснуть, то обнимал подушку с безумными мыслями, будет ли Ким Нури доставать мне до груди, если я ее обниму.
– А-а-а… Такими темпами можно совсем спятить… – бормотал я себе под нос, глядя в стену комнаты, наполненной кромешной тьмой.
Во время обеда, доедая йогурт, который дали нам на десерт, Ким Нури сказала:
– Хорошо бы в следующий раз дали мороженое в ведерке.
– Эй, ты ведь не собираешься съесть
