Эджи о делах Алекса и его внука? И сможет ли он вынести то, что рано или поздно узнает? Мужчина возлег с мужчиной. В той культуре, к которой принадлежит Эджи, это непростительный грех – и что ему до того, что мир вокруг изменился? Да, честно говоря, думал Дэниел, и Бернард вряд ли обрадуется, узнав, что Алекс спознался с цыганским мальчиком. А Энтони, вероятно, об этом знал. Возможно, потому что и сам был такой же? А вдруг, думал Дэниел, мы чего-то о нем не знали?
Ему не хотелось об этом думать. Вместо этого он стал вспоминать, как однажды, когда он зашел к Эджи, тот вдруг решил рассказать ему о своем прошлом, о том, что прежде оно его мало волновало – он же просто выполнял свою работу, – а с годами стало мучить. Он рассказал Дэниелу, как убил мужчину в одном городке на юге Италии. Подошел к нему сзади, взялся левой рукой ему за лоб, аккуратно запрокинул его голову назад и бритвой перерезал глотку – раздался свист и клокотание, и жизнь покинула должника. Вот только должник этот был не взрослым мужчиной, а мальчиком, подростком. Когда к Эджи приехал Нейтан, удивленное лицо жертвы все чаще стало являться ему в воспоминаниях, а во сне он порой видел, будто убивает не того мальчика, а Нейтана.
– Вы должны сообщить в полицию, – сказал Дэниел, но Эджи только рассмеялся:
– Нет уж. Я просто хотел облегчить совесть, а чтоб в мои дела лезли – этого мне не надо. Да и хоть это было давно, но не настолько, чтобы не касалось моих прежних клиентов.
– Тогда я не смогу отпустить вам грехи, как вы о том просите.
– Что ж, ректор, придется обойтись без отпущения грехов.
– Тогда зачем вы мне это рассказали?
Тропа кончилась, Дэниел ступил на подъездную дорогу, ведущую к господскому дому. Их разделяли ворота, напоминающие какое-то сложное произведение кулинарного искусства из кованого железа и позолоты; витые створки были украшены гербом де Флоресов и двумя рядами цветочных венков. Как же они все-таки любят на всем ставить свою печать, от экслибрисов до носовых платков с монограммами, подумал Дэниел. Если не герб, то цветочный венок уж точно изобразят. В сущности, это ведь ребус, наглядное изображение их фамилии (если произнести слово «цветок» на французском языке времен Нормандского завоевания).
Ворота держались на двух массивных столбах, увенчанных орлами, а справа на неказистом столбике, на высоте окна «лендровера», была установлена панель для набора кода. Дэниел наклонился, прищурился и набрал цифры: 1066. Зажужжал мотор, и ворота медленно отворились. Но Дэниел не двинулся по подъездной дороге к господскому дому, он остановился у северной привратницкой, где днем жил Алекс (ночевал он в южной привратницкой, где находились его спальня, ванная и туалет), подошел к двери и постучал.
Ему открыла Гонория.
– Здравствуй, Дэн. Он тут.
Алекс лежал на диване в своей гостиной-студии, напоминая то ли Айседору Дункан, то ли членов группы «Сьюзи и Банши» [158]. На животе у него стояла тарелка с чем-то подозрительно похожим на сморщенные мужские яички.
– Алекс, вы в порядке?
– Нет.
– Мне нужно с вами поговорить.
– О чем?
Дэниел повернулся к Гонории, которая вошла в комнату вслед за ним.
– Гонория, ты не могла бы оставить нас вдвоем?
– Не могла бы.
Вышло неловко.
– Мне нужно поговорить с Алексом об одном очень личном деле.
– У меня нет никаких секретов от сестры, – сказал Алекс. – Хотите вяленых помидоров? – Он протянул Дэниелу тарелку.
– Нет, спасибо. – Дэниел немного подумал. – Алекс, это дело касается еще одного человека, чью тайну я не вправе раскрывать.
Гонория сказала:
– Дэн, они любовники. А ты что, не знал?
Дэниел не сразу нашелся, что ответить.
– Да, я предполагал, что это все как-то связано с сексом. Поэтому я и пришел с вами поговорить, Алекс. Я обещаю, что, насколько это возможно, буду хранить молчание, но идет следствие, и скоро об этом узнают.
– Ага, узнают, – сказал Алекс. – Вот именно.
– В этом нет ничего противозаконного, Алекс. – Дэниел наскоро прикинул в уме. – Вы оба совершеннолетние, а ошибки с каждым случаются.
– Ошибки?
– Да, я замечал, что часто люди относятся к таким вещам гораздо более снисходительно, чем мы от них ожидаем.
– Вот вы, Дэниел, что обычно подразумеваете под словом «ошибка»? Что вы трахаете цыганского парня?
– Ну, мне присущи другие слабости, но я вас уверяю…
– Дэниел, мы не ошибка. Мы любовники.
Гонория сказала с неожиданной жесткостью:
– Послушай, Дэниел, их отношениям уже много лет.
Алекс издал сдавленный смешок, и Дэниел опять подумал, что он смеется над ним. И вдруг он увидел, что Алекс не смеется, а плачет.
Гонория подошла к нему, взяла за руку, потом крепко обняла. Слезы ручьем хлынули из глаз Алекса, его трясло от рыданий.
– Мальчик мой, мальчик мой милый, – говорила Гонория.
Дэниел молчал. Ему было неловко, что он не смог вовремя разобраться, какие отношения связывали Алекса и Нейтана. Не запретная связь, не интрижка в лесу, а любовь.
Алекс перестал плакать, Гонория дала ему свой носовой платок. Он вытер глаза и сказал:
– Боже, ну и вид у меня, наверное. – Потом он повернулся к Дэниелу. – А вы что, думали, я с ним просто развлекаюсь?
– Нет, – сказал Дэниел. – Хотя… вообще-то да.
– Вы думали, он моя добыча, я пользуюсь его бесправием ради собственного удовольствия?
– Я не знал, что вы любите друг друга. Я просто видел, что вы что-то ото всех скрываете, как будто чего-то стыдитесь.
– Ничего мы не стыдимся, Дэн, это просто осторожность. Вы себе представляете, как на это отреагирует папа? А Эджи? Мне-то не светят свадебные колокола и тиара де Флоресов. Ему тоже. Ох, деревня, конечно, будет в полном восторге. Придется нам сбежать в Ситжес [159].
Интересно, где это, подумал Дэниел.
Алекс продолжал:
– Но вам-то откуда все это знать? И да, началось все и правда с секса в лесу, и да, это была моя идея… И да, мне вскружил голову цыганский мальчик… И так оно сперва и продолжалось, просто секс, а потом я вдруг понял, что это уже не просто секс.
– Что изменилось?
Алекс пожал плечами и ответил:
– Я осознал, что он личность.
– Кто же вас застукал?
Алекс помолчал, потом сказал:
– Нед Твейт, в купальне. Мы лежали вместе и вдруг увидели в окне его лицо. Ну да, это же Нед – вечно с фотоаппаратом, с блокнотом, вечно ему все любопытно.
33
Нил стоял у окна в кабинете Дэниела и глядел на резко удлинившиеся тени на газоне и на парк, ухоженный, упорядоченный,
