продуманно-красивый. Но в самом ректорском доме все было с ног на голову. Нил повернулся к Дэниелу, который сидел на «диване слез» с неловким видом, словно сам пришел к священнику облегчить душу.
– Эджи сознался, – сказал Нил. – Он час назад пришел к нам в участок.
– Ох, нет, нет… Быть того не может.
Нил помолчал и вздохнул.
– Дэн, он сознался. Все налицо: и мотив, и возможность, и все остальное.
– Вот только это был не он.
– Алекс начал ходить к Нейтану. Нейтан уступил его ухаживаниям: возможно, боялся за свою работу, не хотел лишиться заработка, возможно, он тоже гей, а может, просто от скуки. Энтони их застукал, стал им угрожать, возможно, шантажировал. Эджи об этом узнал. У Эджи к тому же криминальное прошлое.
Дэниел пожал плечами.
– Нейтан рассказал Эджи про Энтони и про Алекса. Эджи почувствовал, что и его внук, и он сам – его репутация, лицо, честь семьи – все под угрозой. После Дня открытых дверей он увидел, что Энтони направляется в церковь…
– А как же Норман Стейвли?
– Эджи видел, как советник Стейвли вошел в церковь, а потом оттуда вышел. Это его еще сильнее встревожило. Возможно, Норман тоже знает про Нейтана? И тогда он решился. Он вошел в церковь, стал ругаться с Энтони. Угрожать ему. Не помогло. Выяснил то, что его интересовало. Энтони ничего не сказал Норману Стейвли – наверное, поэтому тот все еще жив. Что же до самого Энтони… Эджи нашел секатор, убил Энтони – профессионально, как мы и предполагали с самого начала, – и ушел.
– А что насчет Неда?
– Нед видел Алекса и Нейтана в купальне. Нейтан сказал об этом Эджи, ну и Эджи решил эту проблему. Он принес в участок фотоаппарат Неда…
– «Кэнон АЕ-1»?
– Да, «Кэнон АЕ-1». Пленки в нем нет, но фотоаппарат точно принадлежал Неду. На нем его имя. Написано на куске клейкой ленты.
– А что говорит Нейтан?
– Он молчит.
Дэниел взял со стола желтый механический карандаш – не потому, что собирался что-то написать, просто чувствовал потребность чем-то занять руки. Он заметил про себя, что это любимый карандаш Нила – «Пентел эс-пи» с толстым грифелем.
– Хватит, Дэн. Нам пора побеседовать по форме. Поедем со мной в участок.
Дэниел вздохнул:
– Да, конечно. Сейчас только скажу маме.
В кухне Одри обваливала в муке окровавленные почки. Ей нравилось это занятие: почки в муке напоминали ей чернослив, покрытый пушком.
Увидев сына, она приподняла бровь:
– Только не говори мне, что ты подозреваемый.
– Не совсем.
– И что же это означает?
– Скорее я помогаю следствию.
Одри вытерла руки о фартук.
– Тео сходил к Деннису за почками. Я сбегала в паб за бутылкой хереса. Чтобы приготовить, между прочим, твое любимое блюдо. А ну-ка дай я с ним поговорю.
– Лучше не надо, правда.
Но она уже стояла у двери. Космо и Хильда, как секунданты, следовали за ней.
– Детектив-сержант, я не понимаю, зачем вам понадобилось портить нам ужин. В конце концов, вы не маунти [160], а мой сын – не один из ваших подручных.
Нил ответил:
– Я должен допросить его по делу об убийстве, миссис Клемент.
Собаки посмотрели сначала на него, потом на Дэниела.
– Ну что, поехали? – сказал Дэниел. Таксы завиляли хвостами: всякий раз, когда кто-нибудь уходил, они надеялись, что их возьмут с собой.
Но увы. Дэниел закрыл дверь у них перед носом и успел заметить, что у матери на лице то же выражение, что у них на мордочках: смесь досады и тревоги.
– Я поведу машину, – сказал Нил.
Дэниел хотел было сесть на заднее сиденье.
– Ну что за глупости, Дэниел, – сказал Нил. Оба сели спереди и тут же ощутили неловкость оттого, что оказались так близко друг к другу на фоне возникшего в их отношениях froideur[161].
И тут на подъездной дорожке появился Тео.
– Привет, – сказал он и знаками попросил Дэниела опустить стекло. – Я не опоздал на ужин?
– Нет, но я ужинать не буду. Я еду в участок давать показания.
– А зачем так срочно? – спросил Тео. Он него пахло пивом и сигаретами.
Нил перегнулся через сиденье и сказал:
– В деле возникли новые обстоятельства.
– Вы про Нормана Стейвли? В пабе все о нем говорят. Так это он убийца?
– Нет, это не Норман, – сказал Дэниел. – Это другой человек.
– Надеюсь, не ты?
– Нет, конечно, не я.
– Тогда кто же?
Нил сказал:
– Простите, сэр, нам нужно спешить.
Но Тео не двинулся с места. Потом он спросил:
– Ну не Эджи ведь?
Дэниел и Нил ничего на это не ответили.
Тео рассмеялся:
– Что за чушь! Это точно не Эджи.
Тут настал черед Нила удивляться.
– Вы руки его видели? – спросил Тео.
Раздался телефонный звонок. Дэниел, к тому моменту уже съевший и спокойно переваривавший почки в ароматном хересе, взял трубку.
– Ты был прав. Это не он.
– Точно?
– Вне всяких сомнений. Он едва способен разжать пальцы – о том, чтобы он мог заколоть человека секатором, и речи быть не может. Но почему ты мне сразу не сказал?
Но Дэниел не мог выдать Нилу то, что Эджи поведал ему, признаваясь в своих грехах; не мог рассказать о том, что свою страшную работу тот бросил не из-за угрызений совести, а из-за артрита.
34
Дорогие мои, я так рад быть с вами сегодня, когда мы прощаемся с Недом, стоять среди вас в это темное время как ваш пастырь и вновь и вновь свидетельствовать о том, что мы живем в Свете Христовом, Свете, который тьма мира сего не может поглотить.
Неделя прошла с того знаменательного дня, когда наследник Чемптон-хауса, епископ Стоу и детектив из Браунстонбери один за другим посетили ректорский дом. Именно таким этот день остался в памяти Одри – а вовсе не как день, когда сержант уголовной полиции чуть не увез ее сына в участок, чтобы допросить в рамках следствия по делу об убийстве. Тот дурной час был позади, а в это утро все смотрели на алтарную часть церкви, где был в честь визита высокого иерарха установлен епископский трон (на самом деле некогда бывший креслом городского клерка [162] Браунстонбери).
Гарет, епископский капеллан, облаченный в сутану, стихарь и фиолетовую столу, с неловким видом стоял возле епископа, держа и по мере надобности подавая ему различные предметы: митру, посох, текст богослужения. Вообще-то епископ был гораздо менее привередлив насчет облачения, нежели его капеллан, но в этот раз Гарет буквально заставил его надеть каппу, которую Дэниел надевал на венчания, и такого же цвета митру, оставшуюся в
