удивляете, Лапицкий. Во-первых, ваш отец ходил в отряд много позже, после закрытия детдома, а во-вторых, к вам лично это могло не иметь никакого отношения. Мы знаем сотни случаев, когда отцы занимались одним, а сыновья совершенно другим. Сами же рассказывали о связной Любе Павленко и о старосте, немецком прислужнике Павленко. Так что… Вспомните, с кем вы еще встречались, разговаривали в то время? В нашем деле иногда самая незначительная встреча или разговор могут стать решающими.
– С кем встречался?.. Да все со своими же сельчанами… Нет, постойте, есть у меня свидетель! – обрадовался Тимофей. – Чесноков! Илья Казимирович Чесноков, инспектор облоно!
– Чесноков, Чесноков… Знаю такого. Ну и что же Чесноков?
– В августе сорок второго он приезжал в Метелицу.
– Для чего?
– Мы говорили об открытии школ в деревнях.
– В качестве кого приезжал Чесноков? – спросил Брунов, и Тимофей прочел в его глазах заинтересованность.
– В качестве инспектора. Немцы разрешили открыть школы, и надо было этим воспользоваться. Он знал все о детдоме и о моем положении. К тому времени открыли новый детдом в Криучах, потому немцы меня и оставили в покое. И еще надо знать Штубе, чтобы понять, почему я остался в живых. Он представлял из себя этакого миссионера, несущего цивилизацию. Были и другие обстоятельства: сын Захара Довбни случайно оказался в числе тех девяти мальчиков, а его жена, попросту говоря, путалась со Штубе. Коменданту могло быть неловко перед своей любовницей за этот случай…
– Только не пытайтесь меня убедить в милосердии этого Штубе, – перебил с досадой Брунов. – А Чесноков… да, серьезный свидетель.
– Он обо всем знал, он подтвердит, – сказал Тимофей с уверенностью.
– Хорошо, поговорим с Чесноковым. Но это ваш последний шанс, Лапицкий, – закончил он и устало вздохнул. – Все на сегодня.
– Значит, меня не отпустят? До начала занятий осталось всего пять дней. В школе еще не все готово…
Брунов вскинул на Тимофея удивленный взгляд, а капитан Малинин сказал с раздражением:
– Подумайте лучше о себе, гражданин Лапицкий.
Вошел знакомый уже Тимофею сержант и молча проводил его в камеру. Только закрывая тяжелую дверь, наставительно заметил:
– Я ж говорил, что у нас невинные не сидят.
11
За последний год здоровье майора Брунова заметно ухудшилось. Он стал чувствовать сердце; оно не болело, не покалывало, но – чувствовалось, и это, Брунов знал, недобрый признак. По вечерам постоянно мучили головные боли, и все чаще и чаще приходила бессонница. А причина была одна: он устал.
«Отдых – вот что мне нужно, – думал Брунов. – Хотя бы на недельку забраться куда-нибудь под Кленки или на Ипуть, поставить палаточку, наладить костерок, удить рыбу и ни о чем не думать. Когда же я в последний раз был на рыбалке, в тридцать девятом или в сороковом? В сорок первом уже не пришлось… Да, в сороковом, весной. На рыбалочку… Вот разберемся со всей этой сволочью, и отдохну». Он мечтательно вздохнул и тут же прогнал праздные мысли. Ни о каком отдыхе не могло быть и речи. Работы под завязку, на кого оставишь, на Малинина? Этот дров наломает, потом не разберешься. Малинина прислали в НКВД всего полгода назад, но Брунов успел понять односторонность и показное рвение этого человека.
Недостатка в делах Брунов никогда не испытывал, но сейчас их собралось особенно много. Война прошла, как паводок, сметая все на своем пути, но в то же время оставляя всевозможный мусор и хлам. От этого мусора и очищал Брунов свою землю. В каждой деревне были старосты и полицаи, добровольные изменники и трусы, которых вынудили совершать преступления. Одни удрали с немцами, других настигла партизанская кара, но многие остались, перекочевали из деревни в деревню, притаились и живут. Послевоенная проверка выявляла все новых и новых преступников, о них сообщали люди, требуя справедливого наказания, но ни один из них не пришел с покаянием сам, наоборот – старался запутать следствие, юлил, изворачивался. И для каждого дела нужны были убедительные улики, свидетели. А свидетели не всегда находились, улик не всегда хватало, и Брунову приходилось распутывать эти клубки грязных преступлений, ежедневно сталкиваясь с людской подлостью. Бывало и другое: клеветали на честных людей, сводя какие-то личные счеты. И в этом случае необходимо было разбираться со скрупулезной точностью, чтобы не пострадали невиновные.
Дело учителя Лапицкого заинтересовало Брунова с чисто профессиональной стороны. Казалось бы, все ясно, улики налицо, но чутье следователя подсказывало: не торопись с выводами, что-то здесь не так. Ему встречались явные преступники, для осуждения которых не хватало доказательств, и приходилось собирать их по крупицам. В деле Лапицкого было все наоборот: доказательств вины с избытком, но именно тот факт, что этих доказательств было слишком много и все они лежали на поверхности, насторожил Брунова. Уже сейчас он видел, что с делом Лапицкого придется повозиться, каким бы оно на первый взгляд ни казалось простым. Надо опросить детей, поговорить с председателем Илиным, проверить Довбню. Все предстоит сделать самому, Малинину доверять нельзя – слишком подозрителен, будет искать доказательства вины. А их и без того хватает. Но в первую очередь – Чесноков.
С этого Брунов и решил начать свой рабочий день. Вызвал Малинина. Капитан явился, как всегда, деловитый, готовый выполнить любое поручение.
– Я съезжу в облоно, Михаил Григорьевич, а вы займитесь-ка этим Захаром Довбней. Что он из себя представляет?
– Фронтовик, дошел до Берлина, имеет ряд наград. В общем, вне подозрений, – отчеканил Малинин. – Лапицкий, конечно, клевещет на него, чтобы самому выпутаться.
– И все же проверьте. Чем черт не шутит, когда боженька спит.
Малинин счел нужным улыбнуться шутке начальника, но поручение принял с заметным недовольством. Он не любил затягивать следствие, занимаясь посторонними мелочами, когда обвинительного материала хватало для того, чтобы дело передать в суд. В практике Малинина такой метод работы оправдывал себя: ни одно дело, разбираемое капитаном, не было еще возвращено на доследование. Это говорило о хорошем качестве следствия и возвышало Малинина в собственных глазах.
– Значит, проверьте, Михаил Григорьевич, – повторил Брунов, направляясь к выходу.
– Будет исполнено, товарищ майор.
Полчаса погодя Брунов шагал уже по тесному коридору облоно.
Чесноков встретил его радушно, с широкой улыбкой на лице.
– Павел Николаевич! Вот не чаял… Спасибо, не забываете. Что к нам, проходили мимо? Сюда, сюда, к столу, тут удобнее, – хлопотал Чесноков. – Курите, вот и пепельница.
– По делу, Илья Казимирович, по делу, – сказал Брунов, закуривая. – Как можется? Загорели, вижу, не на речке ли? Сам вот никак на рыбалочку не выберусь.
– Какая там речка! По
