области мотаюсь, учебный год на носу. По какому же делу к нам? – спросил Чесноков как можно развязней, но Брунов уловил в его глазах тревогу и минутное замешательство.
– Интересуюсь вашими кадрами, Илья Казимирович.
– Проверочка? – Он натянуто хохотнул и, закатив глаза, сложив руки на груди, совсем по-шутовски протянул: – Чи-исты, как на духу!
Брунов увидел всю неестественность поведения Чеснокова и почувствовал неловкость. Ему часто приходилось сталкиваться с людьми честными, ни в чем не запятнанными, но которые перед работниками НКВД вели себя суетливо, растерянно или так вот искусственно независимо, словно виноваты в чем. И ему не всегда было понятно, откуда у людей этот страх?
– Что вы можете сказать об учителе Лапицком из деревни Метелицы? – перешел к делу Брунов.
– В каком плане? – спросил Чесноков с таким видом, будто его вопрос должен был прозвучать: «А что бы вы хотели услышать?»
– В самом прямом: что он за человек, как вы его знаете?
– Хороший работник, хороший учитель, честный, независимый… Может, даже слишком. Но в общем, трудяга и, несомненно, наш человек.
– Так, так… Вы, конечно, знаете, что Лапицкий был директором детдома в сорок первом-втором годах. Как вы расцениваете тот случай с детдомовскими детьми?
Глаза Чеснокова вздрогнули, метнулись по сторонам, но тут же скорбно опустились, спрятались под веками.
– Это ужасно! – вздохнул он. – Какое зверство! У детей, представляете, у малолетних детей… Я сделал все возможное, но врачи не признали никакой болезни. А между тем двое мальчиков умерли. Это ужасно!
– Вы были в Метелице в сорок втором?
– Я? Да… припоминаю, был. Мы добились разрешения открыть школы. Пришлось ездить по области, организовывать, инструктировать учителей. В то время приходилось лавировать, чтобы и детей учить по-нашему, и уберечь школы. В Метелице я был в августе сорок второго. К тому времени детдом распался, и Лапицкий сидел дома. Избили его немцы зверски, как еще не повесили. А могли бы, очень просто.
– Вы знаете о его связи с отрядом Маковского?
– Да-да, он был связан с партизанами, с этим Маковским, бывшим председателем метелицкого колхоза. Мужественный человек, – сказал Чесноков не то о Маковском, не то о Лапицком. – А в чем дело, почему это вас интересует?
– Родители пострадавших детей обвиняют Лапицкого в сотрудничестве с немцами и требуют возмездия. В торговле детской кровью обвиняют. Не шутка, – проговорил Брунов, украдкой следя за реакцией Чеснокова на это сообщение.
– Что вы говорите? Невероятно! Но какие родители, ведь дети – сироты… Хотя нет, трое из них, как мне помнится, метелицкие. Вот так штука-а… Но это клевета, не правда ли? Клевета?
Брунов с досадой заметил, что Чеснокову хочется узнать его мнение прежде, чем высказывать свое. И это не предвещало ничего хорошего в прояснении дела Лапицкого.
– Я и сам хотел бы знать. Для того и пришел к вам.
– Конечно клевета! Не мог Лапицкий пойти на такое преступление. Понимаете, не мог. Он добрый… Да-да! – обрадовался он найденному вдруг определению характера Лапицкого и продолжал убежденно: – Я его давно знаю. Немного простоват, но – добрый. Представляю, как он удивится, узнав о таком нелепом обвинении.
– Лапицкий арестован, и на него заведено дело, – сказал Брунов спокойным голосом и в то же время ожидая от Чеснокова возмущений.
– А-ре-стован?!
Вместо возмущения на лице Чеснокова появилась растерянность и, как показалось Брунову, испуг. В следующее мгновение он с видом крайнего удивления вздернул брови. Для неискушенного человека все это должно было остаться незамеченным.
«За свою шкуру дрожит, – подумал Брунов с раздражением. – Какого черта, ведь за ним ничего не числится! А может, что и есть? Интересно…»
– Да, арестован, – повторил он.
– И это серьезно, есть подтверждения его вины?
– Все материалы, которыми мы располагаем, против Лапицкого.
– Невероятно. – Чесноков встал из-за стола и, пожимая плечами, взволнованно заходил по тесному кабинету. – Это ж надо! Никогда бы не подумал…
– О чем не подумали бы?
– Ну… о том, что Лапицкий окажется предателем.
– Я этого не сказал.
– Но дело…
– Оно еще не закончено.
– Да-да, конечно, – засуетился Чесноков и еще быстрей забегал по кабинету. – И все-таки… Вот и верь после этого людям. Таким добреньким казался.
– Но вы же его давно знаете, Илья Казимирович, и уверены, что Лапицкий оклеветан.
– Ах, дорогой Павел Николаевич, разве можно быть в ком-нибудь уверенным. После этой войны, после всего, что творилось в оккупации. Как я его знаю?.. Да, знаю, по служебным делам приходилось встречаться. Он всем нравился… как работник. Вот ведь, а? Поистине, чужая душа – потемки.
– А как же его доброта? – уже не скрывая издевки, спросил Брунов.
Чесноков остановился посередине кабинета, взглянул на Брунова и сделал обиженное лицо.
– Смеетесь? Да-да, смейтесь, имеете основания. Что поделаешь, в психологии я всегда хромал. – Он уселся на прежнее место и поджал губы. – Сколько раз ругал себя за излишнюю доверчивость…
Брунов уже давно понял, что разговор этот бесполезный. Чеснокова и силком не затянешь в безнадежное дело Лапицкого. Открываться же перед ним в своих надеждах на его показания Брунов как следователь не имел права. Это бы означало подсказывать свидетелю ответы.
Узнавать ему больше нечего было, продолжать разговор не хотелось. Но все же сказал:
– А Лапицкий на вас надеялся, Илья Казимирович.
– В каком плане?
– Был уверен, что вы станете его защищать.
– Ну нет, Павел Николаевич. На каком основании – защищать? Каждый должен… должен нести ответ за свои дела. В этом смысле для меня принцип важнее старого знакомства. – Чесноков сделал ударение на слове «старого».
– Да-да, вы правы, – проговорил Брунов задумчиво. – Каждый должен нести ответ. Каждый! Ну что ж, спасибо за информацию.
Чесноков выскочил из-за стола и проводил Брунова до самого выхода на улицу, болтая при этом без умолку о посторонних вещах, как будто разговора о Лапицком и не было.
«Плохи твои дела, Лапицкий. Плохи, – думал Брунов, сидя в машине. – А этот Чесноков оказался подленьким человечишкой. Вот на кого я бы с удовольствием завел дело. Надо еще раз проверить. Только вряд ли за ним что-либо числится».
Надежды на Чеснокова не оправдались, последний шанс ускользал из рук Лапицкого. Но странное дело, чем труднее становилось положение Лапицкого, тем больше убеждался Брунов в его невиновности. А как это докажешь? Делу дан ход, теперь не остановишь, иначе тот же Малинин заведет новое дело на него, на Брунова, и будет прав. Действительно, на каком основании отпустит он Лапицкого? Этот вариант отпадал. Да и сам Брунов еще не уверен в честности учителя, доверяться же интуиции он не может. Передать дело в суд, материала достаточно? Нет, и еще
