А за силуэтом не подсвеченной Сикстинской капеллы, обтянутой ячеистой маск-сеткой, занимался темно-оранжевый рассвет.
От такого инфернального зрелища даже невозмутимый генерал цыкнул зубом.
– Мама мия, – прошептала Маринка, кутаясь в плотную куртку.
Недавно прошел дождь, и температура была не выше плюс пяти. Дул холодный зимний ветер, или, как его здесь называли, трамонтана. Ухоженные кустарники и деревья, рассаженные вдоль аллей и улиц, тоже чувствовали неприветливую хмурь погоды и словно бы сутулились.
– И на фига нам в два часа ночи экскурсия по Ватикану? – мрачно изрек Егоров. – Объясните хоть, что…
– Закрой варежку и не отсвечивай! – шикнул Пимкин. – Не в кабак пришел.
– Танк-то за каким пригнали?.. – удивился в свою очередь Герасимов, вертя головой и разглядывая известнейшие достопримечательности мира, сереющие в предрассветном полумраке.
Справа и слева из неприметных закоулков вышли несколько человек в штатском. Они остановились вокруг их компании, взяв ее в коробочку.
– Следуйте за мной, – сказал переводчик и двинулся мимо здания вокзала, в обход собора Святого Петра.
Все поспешили за ним, конвоируемые молчаливыми охранниками. Через несколько минут громадный продырявленный купол навис над шагающими людьми, словно титан. Он со своей 120-метровой высоты будто бы шептал: «Я ближе к небу. Я знаю гораздо больше вас…»
Обогнув собор, переводчик остановился возле северной его стены, каменным колоссом убегающей ввысь. Он достал из кармана своего одеяния магнитный ключ и приложил к круглому металлическому выступу на одном из кирпичей. Скрытая от посторонних глаз дверь практически бесшумно уползла в сторону, открывая освещенный проход.
Двое охранников сразу же скользнули вперед.
– Сюда, – приглашающе кивнул переводчик, вновь откидывая капюшон. В льющемся свете дневных ламп Максим заметил у парня несколько седых пятен над правым ухом.
Недлинная лестница заканчивалась овальным помещением с довольно высоким навесным потолком. По периметру полукругом стояли двенадцать кресел, обитых светлым сукном. В одной из стен матовым прямоугольником белело стекло. Если б Долгов не знал, что он находится в самом сердце Ватикана, то решил бы, будто оказался в приемной престижной стоматологички или в боксе какой-нибудь лаборатории.
– А где ветхие струпья плесени на выщербленных булыжниках и сырые средневековые подземелья? – не вытерпел Юрка.
– Молодой человек, – сказал переводчик. – Вы находитесь на одном из самых технологически оснащенных объектов современности. Кстати, плесень – это налет на поверхности органических субстратов. На булыжниках ее быть не может.
– Уели, – едва слышно произнесла полковник Волкова. А генерал одарил Егорова инквизиторским взглядом.
Тем временем переводчик подошел к стеклу, и оно вдруг стало прозрачным – видимо, было сделано из материалов, обладающих анизотропными свойствами. За ним обнаружилась небольшая комнатка, в которой на стуле-вертушке сидел пожилой мужчина, одетый в рубашку с коротким рукавом и черные брюки. Ни дать ни взять – прилежный карьерист-неудачник, засидевшийся в офисных клерках до старости. Переводчик быстро заговорил на итальянском, показывая в сторону гостей. Пожилой клерк поднялся и коснулся пальцами сенсорной панели под плоским монитором. Затем он повернулся и, ворчливо обронив пару непонятных слов, указал на дверь без ручки, которую Максим до этого и не замечал.
Один из сопровождающих охранников подошел к ней и тронул ладонью. Дверь мягко отворилась, пропуская его внутрь. За охранником последовал переводчик и призывно помахал рукой:
– Скорее, через тридцать секунд она закроется.
А дальше потянулись коридоры.
Чем-то они напомнили Максиму те однообразные лабиринты, которые он видел недавно в подвалах ГРУ. Ярко освещенные, с одинаковым покрытием на стенах и множеством дверей по обе стороны.
Только здесь вместо военных попадались служители в церковном одеянии и клерки, наподобие того, что сидел в комнатке за стеклом.
Несколько раз Долгов начинал с любопытством крутить головой, когда переводчик проводил их через большие, богато отделанные комнаты. Там были и картины, в которых опытный глаз мог узнать оригинальные полотна великих мастеров прошлого, даже фрески Рафаэля, и старинная мебель – громоздкая, но ни на йоту не потерявшая изящества, несмотря на свои габариты, – были и ковры, в которых утопали ноги, и люстры, блистающие тысячами свечей, и золотые кубки за бронированным стеклом.
– Это Пьета Микеланджело? – шепотом спросила Волкова, глядя на мраморную скульптуру, стоящую в одном из таких хранилищ в сторонке от остальных экспонатов.
Переводчик кивнул:
– Пришлось спустить сюда из собора, когда началось вторжение.
Швейцарский гвардеец, охраняющий зал под гигантским гербом Ватикана со стилизованным изображением короны и двух скрещенных ключей, довольно грубо сказал что-то на итальянском, и переводчик приложил указательный палец к губам.
И снова – бесцветные стены, потолки, двери…
«Словно наваждение какое-то, – подумалось Долгову. – То роскошь бесценных сокровищниц мировой культуры, то тусклые трубы коридоров».
– Помните, Нина, вы говорили о случайностях? – спросил Пимкин, когда они шли по очередной ветвистой каменной кишке.
– Да. К чему вы это?
– А вот в голову мысль пришла: почему мы с этими людьми встречаемся в самые сумасшедшие моменты истории? Случайность? Или какая-то дикая закономерность?
– Но это ведь всего вторая встреча. Разве можно делать выводы из такого ничтожного количества посылок?
– В математической логике есть такое понятие: дизъюнкция, – мрачно сказал Герасимов. – Или-или. Третьего варианта не требуется…
– Скажите, товарищ генерал-лейтенант, – вдруг вклинился в разговор Торик, который уже давно не произносил ни слова, – как вы сумели остаться в живых тогда, в бойне у объекта «Подснежник» под Томском? Вы вызвались прикрывать наш отход. Без шансов на чудесное спасение.
Пимкин вздрогнул. Он думал, что уже выскреб из памяти тот осенний день, в котором остались лежать в грязи бойцы, сражавшиеся вместе с ним, не рассчитывая на победу. Только для того, чтобы дать призрачный шанс тем, кто хотел отправиться в далекое путешествие на Марс.
Между прочим, тоже без шансов.
Без надежды.
И… даже без веры.
Просто так устроен человек: когда не остается уже ничего, он делает последний отчаянный шаг…
А потом – случайность. Или-или.
– Святослав, – наконец произнес генерал, поиграв желваками, – мне просто повезло. Как и вам.
Торик промолчал в ответ.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
