И я понимаю, что иногда мы думаем, что помогаем кому-то, и все, что мы делаем, это накладываем пластырь на пулевое отверстие.
* * *
Чувствую себя ужасно. Сбитой с толку. Глупой.
— Поппи, — Хоуп проводит рукой по моему плечу. — Только не надо винить себя.
Дело в том, что я не должна была выходить на этот ринг. Я была так зла и напугана и… устала. Я просто так устала.
Хоуп глушит машину, но я качаю головой.
— Нет.
— Я не позволю тебе ходить туда одной, он взбесится.
— Хоуп, нет. — Я смотрю на нее, открываю дверь и выхожу из машины. — Я позвоню тебе утром. — Закрываю дверь и иду по тротуару, вверх по лестнице, делаю вдох и вставляю ключ в замок. Я понятия не имею, чего ожидать, когда захожу внутрь, но когда это делаю, я останавливаюсь на полшага, ключи все еще в моей руке, а дверь открыта.
Брэндон сидит, прислонившись спиной к дивану и положив руки на колени. В одной руке он сжимает бутылку виски. Его пальцы покрыты кровью, на щеке появляется темно-красное пятно. Но то, что разбивает мне сердце, — это слезы на его лице.
Я видела Брэндона сумасшедшим. Я видела его молчаливым. Я даже видела его грустным, но не помню, чтобы он когда-либо плакал. И это меня пугает.
Его остекленевшие глаза смотрят прямо на меня, но он, кажется, не замечает меня.
— Брэндон… — Я закрываю за собой дверь, перебирая ключи в ладони.
Он делает несколько больших глотков. Я осторожно подхожу к нему, опускаюсь перед ним на колени.
— Брэндон, — шепчу я его имя, потому что даже не думаю, что он сейчас здесь, и я боюсь того, где он находится, боюсь его напугать.
Его глаза медленно встречаются с моими. Как будто его израненная душа умоляет меня о помощи, а я понятия не имею, как ему ее дать.
— Опоссум, — шепчет он.
И по какой-то причине нежность в его голосе ломает меня еще больше. Я смотрю ему в глаза… горе поглощает меня, потому что до боли очевидно, что воспоминания, терзающие разум Брэндона, могут быть неизлечимой болезнью, он умрет с ними. Они такая же часть него, как он часть меня.
Я протягиваю руку и обнимаю его за щеку. Он закрывает глаза, наклоняясь ко мне.
— Прости, — говорит он и снова делает глоток. Я это ненавижу. Я ненавижу, что он чувствует, что должен извиниться передо мной.
— Тебе не за что извиняться. — Беру его за руку и чувствую его потную ладонь. — Пойдем спать. Давай.
С усилием он встает, спотыкаясь и несколько раз врезаясь в стену по пути в ванную. Я открываю краны и даю воде нагреться, прежде чем помогаю ему выбраться из окровавленной одежды. Он садится на край ванны и просто смотрит на меня, как будто мир заканчивается прямо здесь.
— Прости, — шепчет он, и я все еще вижу слезы в его глазах.
— Шшш. — Я опускаю мочалку под горячую воду и смываю кровь и пот с его лица, с шеи и груди, с рук. Я вытираю его, и мы ложимся спать.
Я ложусь, и он кладет голову мне на грудь. Я кладу ладонь ему на щеку, проводя пальцами другой руки по его густым волосам. И на мгновение мы остаемся в тишине, в оглушительной тишине. Я слушаю глубокий вдох и выдох, боль отдается с каждым прерывистым вдохом.
— Ты же знаешь, что тебе нужно выбраться, — говорит он, нарушая молчание. — Спастись.
Я качаю головой, и слезы, которые я отчаянно пытаюсь сдержать, вырываются на свободу.
— Мы не говорим об этом.
Он обхватывает рукой мой живот, держа так крепко, как будто боится, что я исчезну.
— Я превращаю все, к чему прикасаюсь, в дерьмо. Я — яд.
Так говорил ему отец. Это то, что Брэндону говорили всю его жизнь. Во что он был приучен верить. И как объяснить тому, кто не может любить себя, кто не может увидеть свою ценность, как объяснить этому человеку, что он — целый мир?
Это невозможно. Я могу произнести эти слова десять тысяч раз, но Брэндон никогда их не услышит. Он не может, потому что некоторые вещи просто не могут пробиться сквозь тьму.
Я продолжаю проводить пальцами по его густым волосам, пока его дыхание не выравнивается, а напряженные мышцы не расслабляются. И вот я лежу, держась за того, кого так ужасно боюсь потерять, и где-то в своем беспокойстве мне удается заснуть.
У меня горят легкие. Я не могу дышать. Я не могу сделать вдох! Я открываю глаза, не в силах сосредоточиться, я вцепляюсь в руки, яростно сжимающие мою шею. Темно. Мне не видно. Я не могу сосредоточиться. Я задыхаюсь, выгибая спину и брыкаясь, ударяя рукой по всему, что давит на мое горло. Пятна усеивают мое зрение, а затем, внезапно, давление исчезает, и я отчаянно втягиваю в себя полные легкие воздуха, бросаясь с кровати на пол.
— О боже, — шепчет Брэндон. Я вижу его на кровати, смотрящего на свои руки. — Я… — Запустив обе руки в волосы, он складывается вдвое, с его губ срывается прерывистый крик. — Блять!
Меня так сильно трясет, что когда пытаюсь встать, я чуть не падаю в обморок. Я хватаю джинсы с пола и натягиваю их, борясь со слезами. Борясь со всем тем, что внутри меня говорит, что нужно бежать от него.
— Поппи.
— Все в порядке. — Я поднимаю на него взгляд и киваю. — Все в порядке. Я в порядке. Я просто собираюсь… — Я обхожу край кровати и останавливаюсь. Морт прижимается к моей ноге. — Я просто переночую у Хоуп. Но все в порядке. — Я выхожу из комнаты, хватаю сумочку и бегу к двери, закрывая ее за собой.
Только когда я добираюсь до входа на станцию метро, я звоню Хоуп. И только когда она обнимает меня, я полностью ломаюсь. Я хочу быть сильной для него, но у каждого есть свой переломный момент.
Глава 45
Брэндон
“Say Something” — A Great Big World
Я слышу, как входная дверь закрывается с оглушительным щелчком. Она ушла. Она ушла. И я чуть не убил ее.
Этот сон был чертовски ярким, и там был Коннор — Коннор был врагом. Я душил его, душил ее. Я сдерживаю сдавленный звук, который вырывается из моего горла. Я бы никогда не причинил им вреда. Есть два человека в этом мире, которым я никогда не причиню вреда, и все же я
