с юности, — держись молодцом, чего бы это тебе ни стоило!
Теперь, пять часов спустя, бросив в ящик письменного стола надорванный пакетик с анальгином, он выругал себя. Дурацкая щепетильность! Бодрился, держал фасон — и упустил какую-нибудь важную подробность. Да, вполне вероятно…
Как бойко подал паспорт тот сухонький, узкогрудый господин из Кельна, с тусклой сединой. Он, кажется, готов был щелкнуть каблуками. Наверно, бывший военный.
Француз, тоже транзитник… Рыжий свитер крупной вязки, тонкое, узкое, нервное лицо. Короткая фамилия, сразу отпечатавшаяся в памяти, — Сарто. Он брился, когда постучал пограничник. Попросил извинения, улыбнулся. На Чаушева посмотрел с сочувствием: вот, дескать, достанется вам хлопот!
Два парня в свитерах, голландцы. На толстых шеях — медные цепочки, побрякушки. Паспорта доставали из карманов с отвращением: мы, мол, выше презренных бумажек с печатями, нам и прикасаться к ним противно.
Бармен Никос, по-здешнему Ник, греческий брат. Он так отрекомендовался Чаушеву, когда прибыл первый раз, в позапрошлом году. Брат? Михаил Николаевич сообразил не сразу. «А как же! — бойко ответил бармен, смеясь. — Мы с вами православные, правда?» И сегодня Ник как ни в чем не бывало подмигнул Чаушеву, справился о здоровье, похвалил погоду.
— Да, отличная, — сказал Чаушев хмуро.
Ник родился в Ставрополе, кроме русского знает еще с полдюжины языков. Его потешные ужимки, шаловливая ухмылка в глазах, в уголках губ, в изломе бровей обычно забавляли Чаушева.
Сегодня, кажется, один только бармен улыбается. Как заведенный. Веселость, включенная в сервис…
— О, это ужасно! — слышит Чаушев. — Я не могла ожидать… Почему он не захотел жить? Он все время играл, играл…
— Играл? — спросил Чаушев.
— Да, там… Это называется… Это есть игра…
Толстушка в обтягивающем брючном костюме. Ей очень хочется сказать по-русски. Давным-давно, ребенком, она очутилась в Швейцарии. Вышла там замуж. Овдовела. Каждый год приезжает к нам — подышать русским воздухом.
Лица знакомые, полузнакомые, новые… Топот, звон посуды в ресторанах, где накрывают к сверхраннему завтраку, громыхающие чемоданы, вторгшиеся на площадки лестниц, на палубу, баррикады вещей, выросшие в вестибюле, возня разбуженных детей. И участок тишины в коридоре первого класса, у двери каюты номер семнадцать, которую занимал исчезнувший пассажир. Говор, шаги затихают здесь, как будто там, в каюте, покойник.
Сигнал «Человек за бортом!» грянул вчера в 22 часа 40 минут. Пассажир из Италии, по паспорту — Антонио Паскуа, выбросился за борт, о чем имеется запись в вахтенном журнале.
Пакконен, пунктуальнейший Пакконен, показал место на карте, где это произошло. Сомнений нет — в наших территориальных водах. И главное, недалеко от советского берега.
— Приблизительно тысяча восемьсот метров, — услышал Чаушев, глядя на острие капитанского карандаша.
Если Пакконен говорит «приблизительно», это практически означает «в точности».
— Самоубийство?
Да, Пакконен так считает. Но советский офицер имеет полное право проверить. Ему будет оказано всяческое содействие. Проверить необходимо, чтобы освободить «Тасманию» и его, Пакконена, от подозрений.
— Если он живой, — веско говорит капитан, — тогда он, следовательно, жулик… жулик.
Это словечко, очень крепкое для Пакконена, звучит для Чаушева комично. Михаил Николаевич невольно улыбнулся. Жулик, закапывающий на берегу в песке кислородный прибор…
— Но я не могу поверить…
«Тасмания» — судно приличное, с хорошей репутацией — вот что хочет сказать капитан.
— Фотографию бы его, — говорит Чаушев. — Может, у кого из туристов…
Раздражающе безлик этот Паскуа. Паспорт его исчез — факт сам по себе примечательный. Авось молодчик попал кому-нибудь в объектив. Туристы ведь обожают снимать.
В своем донесении Чаушев мог сообщить лишь словесный портрет Паскуа, соединив отдельные приметы. Досадно: все на теплоходе видели итальянца, все зрячие — у тебя одного словно повязка на глазах!
От мягкого толчка вздрагивают занавески в капитанской каюте, звякнули хрустальные бокалы в серванте. «Тасмания» швартуется. Солнце уже заливает площадь у Морского вокзала, охватывает, теснит его длинную, утреннюю тень.
Донесение Чаушева обогнало «Тасманию». Оно уже на столе начальника — полковника Костина. И наверно, уже подняты по тревоге пограничные заставы, обшаривают дюны, кустарник, гривы сосенок на холмах. В морскую глубь погрузятся водолазы. Сотни людей ищут итальянца — утопленника или живого.
Начался поиск.
Четыре дня простоит лайнер. За это время надо добыть правду — на берегу или со дна моря. А может быть, никому не достанется вся правда, а ее придется узнавать по частям — у пассажиров «Тасмании», у команды. Извлекать из недр судна, из неведомых тайников…
День первый
Суматошный был день и какой-то пестрый. До ночи, до самого сна преследовали Чаушева мельтешащие лица, умножаемые зеркалами «Тасмании», медные молнии перил, обложки журналов, скопившихся в каюте пропавшего пассажира, платок мисс Чекерс, расшитый так необычно…
Мисс Чекерс — единственная свидетельница. Видит она — увы! — очень плохо. Свое рукоделие она подносит близко-близко к глазам. И доверять надо лишь ее слуху…
Чаушеву не раз попадались среди туристов, приезжавших в Северный Порт, упорные старушки, путешествующие наперекор своему возрасту и недугам. Были и полуслепые, как мисс Чекерс, жительница Лос-Анджелеса. Какая им радость от поездок? Что им за толк от «сайт-сиинг» — «созерцания видов», рекламируемого бизнесом туризма? Это всегда занимало Чаушева, и он не пожалел пяти минут, чтобы выслушать от капитана Пакконена историю мисс Чекерс.
Она много лет служила у вдовы богатого адвоката, ведала хозяйством большой виллы. Много лет завидовала своей госпоже, которая каждый год укатывала то в Европу, то в Африку, то в Южную Америку. Экономку с собой не брала ни разу, но, по счастью, не забыла ее в завещании. И мисс Чекерс живет теперь по-своему, так, как ей мечталось. Она отправляется в дальние плавания, летает на реактивных самолетах, мчится в поездах, в спальных автобусах. Она едва могла различить контуры пирамиды Хеопса, а картины в Лувре расплывались месивом красок, и все же мисс Чекерс считает, что ей сказочно повезло. Она говорит о себе, захлебываясь от радости. «Пока ходишь, надо ездить», — смеется она. Ноги еще держат, сердце выносит жару и влажность тропиков, только вот зрение… Не беда, она получает массу удовольствия. Ей доступны звуки, запахи. Ей довелось отведать фруктов, о которых она и понятия не имела прежде.
— А главное, — сказала она Чаушеву, — я все время с такими милыми людьми!
В каюту капитана она поднялась без труда. Она сидела против Михаила Николаевича, очень близко подавшись к нему, плотная, загорелая, с подкрашенной ярко-серебряной сединой.
— И наш капитан, — продолжала она. — Вы здесь, мой дорогой? Прелестный, ах какой прелестный джентльмен!
Пакконен смущенно крякнул. Он не знал, как помочь Чаушеву, как направить беседу в деловое русло. Подполковник не проявлял нетерпения. Собьешь ее — упустит важную подробность. Кроме того, ему чем-то нравилась мисс Чекерс.
— Ах, вы не
