представляете, как жаль славного, симпатичного итальянца! — услышал он наконец.
В тот вечер она была на корме, наслаждалась морским воздухом. Ее любимое плетеное кресло такое удобное! Погода выдалась теплая, удивительно ласковый сентябрь, — напрасно говорили, что в России скверный климат. А на корме уютно, нет ветра. Мисс Чекерс вышивала, — слава богу, она еще способна на это. Вечер был такой нежный, что она задремала. Разбудили ее каблуки итальянского джентльмена. Он вышел на корму, где обыкновенно упражнялся в палубном хоккее, вышел в последний раз, чтобы покончить с собой. Уже стемнело, и освещение было несильное — разглядеть удалось только как бы тень, снизу черную, а сверху белую. Значит, джентльмен был без пиджака.
Если бы она знала, что будет дальше, помешала бы, не допустила. Закричала бы, позвала на помощь… Он подошел к перилам спокойно, каблуки стучали, как всегда, не тише и не громче, — мисс Чекерс могла бы держать пари, что он совершает вечернюю прогулку. И вдруг тень поднялась над перилами и исчезла. И тотчас же — удар об воду, всплеск. Мисс Чекерс вскочила, побежала наверх, на мостик. И вот ужас, — голос у нее перехватило от волнения и еще, может быть, от прохлады, — две-три минуты, возможно драгоценных, пропали. Поздно, слишком поздно остановили судно, начали искать…
— Тут какая-то тайна, сэр, — говорила мисс Чекерс. — Он ни на что не жаловался. Правда, он вообще ни с кем не разговаривал. Для всех нас — полнейшая неожиданность. В высшей степени прискорбный случай, сэр.
Она горевала, просила русского офицера разгадать происшествие и при этом теребила на коленях свое рукоделье — кусок полотна и на нем тонкие змейки-завитки цветными нитками.
— Будьте добры, вспомните, — сказал Чаушев, — он сразу прыгнул или задержался у перил? Может быть, поднял руки… Например, чтобы снять рубашку.
— Зачем, сэр?
— Мало ли… Поскорей все кончить…
— Ах да, да, простите, я не догадалась. Самоубийцы — ведь они отчаянные. Нет, мне кажется, я заметила бы движение, вероятно, заметила бы…
«Вопрос открытый, — подумал Чаушев. — Надеть кислородный прибор недолго».
Мисс Чекерс между тем развернула полотно. Вышивка покрывала его почти сплошь.
— Я очень уважаю русских, — услышал Чаушев. — У нас в Калифорнии давно живут русские, наверно, двести лет уже. Я знаю некоторых, они на редкость милые люди.
Она показала место, еще не заполненное густой вышивкой, и только теперь разобрал Чаушев, что узор сложился из подписей, разбросанных по всему платку.
— У себя дома я повешу на стену, над кроватью. Я прошью ниткой, и это останется. Можно будет и пальцами прочитать, если ослепну совсем. Здесь только один не пожелал, немецкий джентльмен. Ходит по-военному, топает почти так же, как наш бедный итальянец…
«Тот, из Кельна», — подумал Чаушев.
— Я два раза его просила, а он все объяснял мне, что забыл в каюте очки. Бог его знает, может, это и так. Но мне сдается, ему просто не нравится моя затея. Итальянский джентльмен, покойный, тоже тут. Сейчас я найду… Нет, лучше вы. — И она подала платок Чаушеву.
Для графолога материал благодарный. Некий Ле Пелисье завершил свою подпись витиеватым вензелем. Верно, старомодный аристократ. Грубовато лез в глаза Моррисон-старший, жирными буквами-обрубками. «Колбасник», — сказал себе Чаушев.
Игрок уступил просьбе мисс Чекерс. Но он не сумел придать почерку естественность. Буквы шаткие, неуклюжие, почти печатные. Настоящее имя так не пишут.
Мисс Чекерс ушла, прижимая к груди платок. Что же дальше? Игрок все-таки не стал яснее.
* * *
Кличка для него пришла в голову Чаушеву сразу — Игрок. Кличка короткая, удобная для донесений, для служебных разговоров.
И все же этот человек не может же без конца оставаться Игроком! Кличка все больше раздражает Чаушева. Неужели только то о нем и известно, что он играл в палубный хоккей! Общался же он с кем-нибудь с тех пор, как занял каюту в Неаполе!
— Он… Я забыл, слово, — сокрушается Пакконен. — Эремит… Да, отшельник.
Капитан искренне хочет помочь. Но нельзя требовать от него невозможного.
И каюта капитана словно подтверждает: нет, нельзя. В ней пахнет мылом, это самое чистое, домовитое помещение на теплоходе. Ничего дорожного, все для прочной оседлой жизни. Мохнатый купальный халат, разные деревянные ящички на стене с набором платяных щеток, хрустальные бокалы за стеклом буфета — их не одна дюжина, набор чуть ли не для свадьбы. Северный пейзаж в массивной раме из светлого металла — кочковатое, замерзшее болото и громадный лось, грозно наклонивший рога. Вещи несменяемые, каждая на своем привычном месте. И в суждениях своих Пакконен незыблем, аккуратен, отбрасывает все мимолетное, случайное.
Минутным впечатлением он делиться не станет.
А ведь и оно может пригодиться.
— Ростом небольшой мужчина, — говорит Пакконен. — И такой… немножко гордый.
Высокие, звонкие каблуки. Приподнимал себя, ходил откинув голову, с выражением хвастливого вызова, какой часто свойствен низкорослым. Длинные бачки, с претензией на щеголеватость, шапка черных волос. Однако держал себя скромно. Говорят, вздрагивал, когда к нему обращались.
Выдержкой, значит, не отличался…
Кто же он теперь — Иванов, Петров? Вряд ли, не та внешность. Сомнительно, чтобы ему дали русскую фамилию.
Снова и снова возвращается Чаушев мысленно в каюту номер семнадцать. Кое-что о своем жильце она уже поведала. Но не все и не самое главное…
На каждой остановке он покупал газеты, журналы. Их накопилась груда на столике.
Улыбки кинозвезд. У одной на голове вместо шляпки гроздь электрических лампочек. Придумают же! Яхты на старте, цветастые, надутые ветром паруса. Пушистая жирная собака показывает острые зубы. Рука мужчины на загривке — военного, судя по лычкам на рукаве… Возможно, тут, в этой кипе, откроются какие-то черты личности Игрока.
Отслужили свой срок и вещи. Они по-своему красноречивы. Зубная щетка, мыльница, безопасная бритва, пластмассовая баночка с сапожным кремом «Для джентльменов» — все новое, одинаковое. Похоже, куплено накануне отплытия, в Неаполе. Ни одного предмета подержанного, отдающего домашним теплом. Вещи бездомного…
Точнее, вещи лазутчика. Ему ведь дали не только другое имя, направляя к нам. Его снарядили полностью.
Он поднялся на теплоход, в Неаполе, и весь долгий переход был для него ожиданием прыжка. Опасной, тайной высадки… Нервы иногда сдавали.
Наконец показался советский берег. Действовать надо быстро. Игрок судорожно достает что-то из своих одежек. Развешивать некогда. Швыряет все обратно в шкаф.
Документы уничтожены, деньги с собой. В ящике стола завалялась мелочь — две долларовые бумажка.
Прежде чем прыгнуть за борт, надо выбрать подходящее место на палубе, где нет свидетелей. Мисс Чекерс неопасна. Она, скорее всего, ничего не заметит. И уж, наверно, не разглядит кислородный прибор.
Однако это было все же
