которая стучала, другая вместо нее. Резкая чернота волос — они хоть и примяты, уложены гладко, скромно, по строгим законам «Тасмании», но выдают южную природу. Быстрые движения, жесткие черты лица, как будто упрямые…
Она села, закрыла руками смуглые колени. Чаушев молчал — начать должен был Пакконен.
«Она выглядит старше своего возраста, гораздо старше, — подумал Михаил Николаевич. — Вся, и особенно глаза. Что в них — недоверие, отчужденность?»
Дейрдра сидит на самом краешке кресла. По ворсистому, топкому ковру она прошла с опаской. Очевидно, капитан не доверяет ей убирать здесь. Нет у нее с каютой, с мебелью фамильярного знакомства.
Догадалась ли она, зачем ее вызвали? Похоже, ничего доброго не ждет. Педант Пакконен, нелегко с ним. Есть же люди, перед которыми невольно стареешь!
Она выслушала Пакконена молча, с покорностью и испугом. Плечи ее поднялись и заострились. Слишком широкие плечи, сейчас они портят ей фигуру. Когда капитан кончил говорить, подхватил Чаушев, тоже по-английски. Пусть мисс Клоски постарается извинить, — обстоятельства обязывают его интересоваться личностью самоубийцы. И отзывы всех, знавших его хотя бы немного, весьма ценны.
— Антонио… Мистер Паскуа…
Запоздалая попытка исправить оплошность. Невзначай назвала пассажира по имени. Да, отношения ее с пассажиром перешли границу официально дозволенного.
Что скажет капитан? Дейрдра ждет, она уже забыла, о чем начала речь.
— Прошу вас, продолжайте, — сказал Пакконен.
— Я не совсем понимаю… Мне нечего сказать.
Капитан обстоятельно, не повышая голоса, объясняет, почему пришлось пригласить именно ее — мисс Клоски. Люди кое-что заметили. Есть основания полагать — Паскуа был ей ближе, чем другие пассажиры. Фразы вежливые, но в подтексте Чаушеву слышится угроза.
— Какие основания, сэр? Клянусь вам, сэр, я ничего себе не позволяла.
— А он?
— Что, сэр?
— Он позволял себе?
Эх Пакконен, разве можно так! Теперь она напугана, какой от нее толк!
— Насколько я могу судить, — подал голос Чаушев, — капитан вас ни в чем не обвиняет.
— Я ни в чем не виновата. Мистер Паскуа — как все мужчины, сэр. Если всех слушать…
— Однако вы слушали, — громыхнул Пакконен. — Вас видели на берегу, в Антверпене. Вы были вместе в кафе, мисс Клоски. У вас плохая память, да?
— Это случайно, сэр. У меня там подруга, в кафе. Я зашла, а мистер Паскуа — за мной… Уверяю вас, сэр, ничего не было.
Не было, не было… Разговор словно замкнулся на этом. Не было ничего плохого — и точка.
— Мисс Клоски, — вмешался Чаушев. — Человек покончил с собой. Почему? Как вы думаете?
Она словно не расслышала вопроса. Она смотрела на капитана, отвечала ему, спасала себя.
— Болтать могут что угодно, сэр.
Рот ее стал злым.
— Человек покончил с собой, — повторил Чаушев. — У него, возможно, были враги.
Она обернулась к Чаушеву. Пауза, в которую врывается лихорадочный стук будильника из капитанской спальни.
— Не знаю, сэр.
— А друзья, знакомые? Лица, с которыми он общался?
— Нет, сэр.
— Вы так уверены?
— Нет, конечно, я не уверена…
Опять лихорадочно стучит будильник в напряженной, недоброй тишине.
— Я надеялся, вы поможете нам.
— Очень жаль, сэр. Простите меня, я ничего не знаю.
Длинные, нервные пальцы натягивают на колени край синей форменной юбки.
Настаивать бесполезно.
— Вы говорите и по-итальянски, мисс Клоски?
Чаушев спросил без особой цели — надо же как-то внести разрядку.
— Нет… Нет, сэр.
— Но ведь мистер Паскуа итальянец.
— Мы, — она замялась, точно опасаясь подвоха, — мы говорили по-испански.
— Он хорошо им владел?
Теперь она немного спокойнее. Но только немного. Слова выбирает осторожно, будто ступает по тонкому льду.
— Если я не ошибаюсь, он жил в Южной Америке. Он упоминал… Может быть, я ошибаюсь.
— А где именно?
— Не имею понятия, сэр.
— У него есть где-нибудь родственники?
— Не знаю, сэр.
Снова страх, явное стремление отвязаться от докучливых, опасных расспросов, уйти.
Что она скрывает? Близость с пассажиром, недопустимую в пуританском царстве Пакконена? Или что-нибудь еще?
* * *
В коридоре первого класса Чаушев невольно ускоряет шаг. В каюте Игрока трудится лейтенант Мячин. Нет ли новостей?
Мячин без кителя. Зеленая рубашка выбилась, пузырится. В каюте жарко.
Сверкающая обнаженность металла, пластика, откровенная простота геометрических форм. Все на виду, почти нет теней. Все помещение можно, кажется, охватить взглядом. Опрятный, обтекаемый модерн словно убеждает тебя: нечего, мол, мне скрывать, не терзай себя напрасно! На этом успокаивающем фоне усердно хлопочет Мячин, славный, неутомимый работяга.
— Ой, товарищ подполковник!
Юное лицо раскраснелось.
— Есть что-нибудь?
— Вот… В спасательном поясе… Чую, одна пробка тяжелее. И дырка в холсте…
Отвертка. Надо полагать, его отвертка, Игрока. Новенькая, как все его вещи.
— Подошла?
— Если бы! — вздохнул Мячин. — Ищу вот…
— Да, винты тут мелкие. Покажи-ка пояс!
Дыра рваная, зияющая. Небось отверткой и прорвал. Чаушев снова взял инструмент, оглядел. На светлой грани обозначалось клеймо. Продукция итальянская. Верно, и отвертка куплена в Неаполе, перед отплытием.
Подходящий винт должен быть…
Досмотр только начинается. Надо как следует изучить поверхности, прежде чем забираться глубже.
— Поесть не пора?
— Нет, товарищ подполковник.
Энтузиазм Мячина требуется иногда охлаждать, чтобы не зарывался, не выдохся раньше времени.
— А вы кушали, товарищ подполковник?
— Перекусил слегка. Хватит. На ночь питаться вредно.
— Вот и я считаю…
— Где Ульсон?
— Отдыхает, верно.
— Придется потревожить.
Швед Ульсон — помощник Пакконена. Ему поручено присутствовать при досмотре каюты.
— Не станет он дежурить всю ночь, товарищ подполковник.
— Обязан! Отвертку он видел?
— Видел.
Всякое бывает. Ты обнаружил что-либо, а скажут — не было у нас ничего подобного. Мол, сами подбросили… Положим, здесь, у Пакконена, такое вряд ли возможно.
Ульсон вошел около полуночи — Чаушев только тогда распрямил спину и глянул на часы — и пристроился на краешке дивана, сладко посапывая трубкой.
Вскоре, будто специально для Ульсона, еще находка. Маленький стальной треугольничек, застрявший в ковре. Один конец очень острый. Несомненно, кончик перочинного ножа.
Швед не спеша вынул изо рта трубку, нагнулся, кивнул.
— Правильно, ножик, — сказал он по-английски и снова засопел, прикрыв от удовольствия глаза.
Иногда Чаушев переставал ощущать его присутствие, медовый аромат табака.
Под утро каюта поблекла, потемнела. Панели сняты со стен. Наверху вместо голубого сияния пластика, вместо круглого матового плафона — черные провалы. Широкая стеклянная полусфера, лампочки переместились на столик.
Но не в потолке, не за обивкой стены, не в полу под квадратами пластика открылся тайник, а в диване. Стоит ослабить винты — и верхняя планка подлокотника выдвигается, как крышка пенала. Внутри — пространство шириной в семь сантиметров, глубиной в сорок. На дне оказались крупинки какого-то вещества. Темно-коричневые, твердые, без запаха…
Ульсон дремал. Его разбудили. Он застенчиво, как бы извиняясь, протирал глаза.
— Будьте добры убедиться, — сказал Чаушев, — оборудовали специально. Дерево местами распилено,
