соседних каютах.
Комиссар радуется. Он не представляет себе, с каким наслаждением парижский журналист наплевал бы на все это, забился бы на какой-нибудь пляж; где поменьше народу. Кинулся бы в море — пусть выполощет из головы все мысли, все заботы.
— Еще раз прошу прощения, — говорит комиссар. — Мы должны действовать решительно. Перед нами ловкая, опасная шайка. Наркотики…
Хорошо бы все-таки поваляться на пляже, хоть немного.
— Конспирация у них дьявольская. Вообще страшно утомительный розыск. Попробуйте расколоть субъекта, если шайка его от каторги спасает. За паспорт с новой фамилией он на все готов. Недавно этак перелицевали одного пройдоху. Гуляет пока, скользкий… А прошлое у него, надо думать, богатое…
Действительно ли он сказал — «из Южной Америки»? Поручиться Сарто не может.
— Организация огромная, синьор, — и комиссар развел руками, — филиалы по всей Европе. Ну, между нами, мы действуем совместно с интернациональной полицией, так что я в курсе. Многие явки раскрыты и взяты под наблюдение. Поставлены капканы… Понятно, самые важные тузы выйдут сухими из воды. Увы! Это уж так водится… Все же шайка основательно потрепана. Потому-то и вербуют всяких отпетых, которым терять нечего. Вы понимаете, это осложняет нам работу. Новые лица, нам неизвестные…
Что еще сказал комиссар?
— Народ, понятно, не всегда надежный. Но ведь от них не убежишь. Прикончат. Конспирация адская. Попал к ним — не выпустят.
Сарто рассеянно кивал. Да, адская. Это известно.
Итак, лезет в руки репортаж с неаполитанского «дна». Бар на виа Рома — центр преступной торговли… Комиссар гостеприимно открывал свои досье — он недвусмысленно выражал желание фигурировать в большой парижской газете.
* * *
— Вы видите, — слышит Чаушев, — я не в состоянии вам помочь.
— Нет, мне очень интересно. Я понимаю, тогда вам было не до того…
Игрок стал еще яснее, если тогда в квестуре речь шла о нем. Да, человек в подпольном бизнесе случайный. Там, конечно, ценятся и сноровка и деловой опыт. Но в тяжелую минуту понадобились новички. Игроку нужно было переменить имя, исчезнуть. Его купили. Да, липовым паспортом. И дали работу… И в этой ситуации Игрок выглядит как-будто естественно. Человек не на своем месте…
— Курьезный тип, — сказал Сарто. — Я даже сказал себе, знаете, он плохо кончит. Что-то такое…
Игра на палубе. Ожесточенные матчи с самим собой.
— Но причина самоубийства? — сказал Чаушев. — Причина? Похоже, кто-то довел его… Видимо, на судне кто-то еще связан с бизнесом. Кто?
— Он ухаживал за горничной, — улыбнулся Сарто, — а кроме нее… Нет, он избегал знакомств. Я однажды хотел сыграть с ним партию. Отказался. «Я устал, синьор» — вот ответ. Подобрал свою курточку и зашагал прочь. Непонятно! Боялся выдать себя чем-нибудь?
— Похоже, — согласился Чаушев.
— Можно подумать, над ним висела опасность.
— У вас сразу сложилось такое впечатление? — спросил Чаушев. — С самого Неаполя или после?
— Нет, с самого начала.
— Комиссар полиции держался победителем, судя по вашим словам.
— Да, в Неаполе арестовали нескольких. В других городах тоже. Не только в Италии.
— Может быть, здесь, на судне, кто-то следил за…
Чаушев чуть не сказал: «за Игроком». Осекся. Игрок — это из служебных документов с грифом «Секретно».
— Не замечал, нет… Полиция может оказаться всюду, впрочем… Или кто-то из шайки…
Если у Игрока и были счеты с кем-нибудь на борту, то серьезные. Не мелкая свара, слышная соседям, не добыча для сплетников. Но как разобраться?
— Грустный факт, — говорит Сарто. — Человеку надо покончить с собой, чтобы обратили внимание. Или учинить противозаконное… Интерес к человеку бывает в основном полицейский. Вы извините меня…
— Пожалуйста, — рассмеялся Чаушев. — Однако вы все же решили мне помочь.
— Да. Мне интересно, — ответил Сарто прямо. — Вы ведь очень страшные, советская полиция! О-о!
Чаушев спрашивает, как понравился город, как прошли первые два дня в новой стране.
— Трагедия! Не хватает времени…
— А как поживает ваша болезнь? По-английски она называется сплин, так ведь?
— В классической литературе, — усмехнулся Сарто. — Теперь ее никак не называют. Но, однако, вирус существует. Одна из пакостей нашей эпохи. Она и вам грозит.
— Вы находите?
— Человек жаден, ему всего мало. Каждый желает иметь свою машину. Ну что ж, у меня есть машина. Но я езжу большей частью в метро. В Париже машину некуда поставить.
— Засилье вещей! — улыбается Чаушев. — У вас на Западе шумят об этом, я читал.
— Пишут, что и вы не исключение. А вы считаете, у вас иммунитет? Тогда в чем же он состоит? О, вы уверены в себе. Это хорошее качество, если в меру…
— Я верю в людей, — говорит Чаушев. — Да, люди не хотят материальной нищеты. Но и духовной тоже.
Ему нравится откровенность француза.
В ущелье между двумя тучами-гигантами пробилось солнце, обожгло лицо. Чаушев зажмурился.
— Идемте в тень, — сказал Сарто.
Что-то удерживает подполковника на судне, мешает закончить беседу.
Они перешли на другой борт, прижатый к суше. Тень «Тасмании» уже накрыла причал, погасила сверкание лака на тракторах-тягачах, ожидающих отправки в Африку. На груде мешков брезент словно другой, темный, без царапин и дыр. Тень ломается, раскалывается, но упорно растет, заливает кузов трехтонки, штурмует стену пакгауза. Чаушев смотрит на нее и чувствует, как вместе с вечером наступает усталость.
— Между прочим, — говорит он, — относительно интереса к человеку… На нашем судне Паскуа привлек бы больше участия. Но у нас, если человеку неладно, бросятся к нему, попытаются помочь.
— Да? У вас другая атмосфера, это правда, это мне очень интересно — моральная разница.
Из-за пакгауза вынырнул автобус, потом другой, третий. Вереница их застыла в проезде, залитом асфальтом, и к «Тасмании» потянулись туристы.
Чаушев шел навстречу пестрому потоку. Солнце спряталось и вновь полыхнуло. До боли яркими стали красные и оранжевые пальто, глянец синтетических сумок, поясов, сапожек.
Знают ли все эти люди о находке на «Тасмании», в семнадцатой каюте? Наверное, да. Пакконен решил не делать секрета, и Чаушев одобрил. Возникла смутная надежда — вот сейчас какой-нибудь турист подойдет к советскому офицеру…
Второй день стоянки «Тасмании» скоро на исходе. Сейчас, вернувшись в свой кабинет, Чаушев снимет трубку, услышит голос полковника Костина.
Что сказать начальнику?
Первая версия шатается, рушится, укрепляется вторая. Самоубийство.
Но утопленник не обнаружен.
Груз наркотиков, по-видимому, на судне. Но он тоже не обнаружен. Поиск продолжается. А время подхлестывает, осталось два дня.
День третий
Табаско… Табаско… Это название, кажется, возникло в сновидениях, сумбурных и тяжелых. Ложась в постель, он сказал себе, что утром надо разыскать Табаско на карте, в справочниках. Проснулся рано, жена и сын еще спали.
Восточный ветер развеял тучи. Вспыхнул один из тех обманчивых
