осенних дней, которые обещают жару, зовут к воде. А распахнешь окно — и сразу обдаст тебя острый холодок. Чаушев надел теплый, мохнатый халат и листал атлас, примостившись к подоконнику. Здесь светлее. Табаско оказалось несколько, и почти все они — крохотные населенные пункты, обозначенные самым мелким шрифтом.
Табаско в горах, у экватора. Табаско в глубине тропических лесов, изрезанных прожилками ветвистых, исчезающих рек. Табаско на берегу океана, в маленькой южноамериканской республике…
Внизу, в сквере, играли дети. В их гомоне нет-нет да и слышалось Чаушеву: «Табаско, Табаско!»
Повторялось потом и в автобусе, на пути в порт, вплеталось в ритмы улицы. Навязчивое Табаско усыпляло. Чаушев хоть и выпил подряд две чашки крепкого кофе, но утренней бодрости не ощущал.
Приближаясь к «Тасмании», он хмурился, недовольный своим состоянием, «баллом настроения», как выражались когда-то в военной среде. И тотчас забыл об этом, погрузившись в недра лайнера, в его шумы, в его запахи, в его многоязычье. Помогали отвлечься от самого себя и глаза бармена Никоса.
Глаза смеялись, подмигивали, бегали, словно звали играть в кошки-мышки. И Чаушев, невольно впадая в шутливый тон, сказал!
— Говорят, вы же знаете.
— Я? Бог с вами, подполковник! Горничная гораздо больше знает, чем я.
— Кого вы имеете в виду?
— Вашу знакомую. — Никос играл глазами. — Черненькую.
Пакконен заерзал в кресле, мрачно хмыкнул.
— Она нам мало помогла, — сказал Чаушев.
— Так что же я могу, помилуйте!
Чаушев не ждал от Никоса многого. Стоит ли вообще тратить на него время? Маска, непроницаемая маска из ужимок, смешков, из словесного мусора. Или все это так усвоено, так въелось, что стало натурой? Но ведь он не за стойкой бара, черт возьми! Не просят же его сбить коктейль и при этом почесать язык.
— Я бармен, у меня люди пьют. Чем они занимаются еще, в каютах, на палубе, это не мое дело. Правда, господа? И не все, что ты видишь, надо передавать в другие уши. Я правильно говорю? Но вы считаете, я могу помочь? Очень хорошо. Я думал, когда же подполковник вспомнит про меня, греческого брата? Или никогда не вспомнит?
Конца нет болтовне!
— А может быть, я для кого-то немой как рыба. Кому-то я не скажу, а подполковнику скажу.
Что же? Ерунда, пустышка! У Чаушева все меньше надежды получить путное.
— Но подполковник меня не спрашивал. Он не зашел ко мне, не спросил…
Обида?
Э, скорее всего, тоже наигрыш! Чаушев не сразу ощутил перемену. Ухватки расторопного бармена, завлекающего клиентов, беспечного забавника как будто гасли. Нет, они не исчезли совсем, но за ними вдруг обрисовался другой Никос.
— Вы можете не поверить, подполковник, — слышит Михаил Николаевич, — ваше право. Но ответьте мне по совести — неужели я не умею отличить фашиста, если я воевал против фашистов?! Вы не интересовались, подполковник…
— Воевали? — переспросил Чаушев. — Где?
— На родине, в Греции.
— Но ведь вам…
— Мне сорок шесть лет, подполковник.
Верно, морской воздух так волшебно сохраняет молодость.
— Мой секрет, подполковник. Есть эликсиры… Если вы позволите вас угостить…
Тут он откровенно рассмеялся над своей выдумкой. Или, как сдалось Чаушеву, над комедиантской своей личиной.
Лицо его посуровело, отвердело.
— Я не стреляю в фашиста, подполковник. Я наливаю ему в стакан. Я ему кланяюсь. Я ему наливаю, что он заказал, — виски или водку. Пожалуйста, пейте на здоровье! Он тоже не стреляет. Он едет в первом классе. Уважаемый господин Гертнер.
Гертнер… Знакомая фамилия.
— Что я могу сделать? Я говорю с ним по-английски. По-немецки я тоже знаю, но я не хочу доставлять ему удовольствие. Пусть мучается.
Гертнер… Ну конечно, тот лихой служака из Кельна… Отчетливо вспомнилось, как он, вытянувшись, подал паспорт. С тех пор он несколько раз попадался Чаушеву, прямой, сухощавый; с тростью, с пулеметным ее стуком, который тянется за ним по палубам, по салонам, всюду.
— Допустим, так, — сказал Чаушев. — Допустим, он фашист. Но для меня важно…
— Мне не надо партийной карточки, подполковник. Как он смотрит на меня? Грек, низкая нация, фу! У нас никто его не любит. А тогда зачем он сел на этот корабль? Это не немецкий корабль. Почему он не полетел на самолете?
Это прозвучало наивно, и Чаушев улыбнулся.
— Подождите, вам не будет смешно! — воскликнул Никос с огорчением. — Вы спрашивали горничную, с кем итальянец встречался. Так с Гертнером встречался, они играли на палубе.
Наконец-то партнер! Нашелся один!
— Играли, клянусь, видел своими глазами.
— Когда, не помните?
Никос наморщил лоб, назвал день. Сразу после Антверпена — вот когда это было. Они разговаривали. И не очень-то дружелюбно. Паскуа злился, играл кое-как, просто колотил шашки. Только одна фраза из их разговора донеслась до Никоса: «Я не глухой». Они замолчали, заметив бармена.
— Я первый раз видел, что Гертнер играет. Я потом играл с итальянцем. Он играл так, без внимания…
— Машинально?
— Да.
От волнения русская речь Никоса стала отрывистой, небрежной.
— А потом? Они встречались?
— Они — в разные стороны… Один туда, другой сюда. Немец часто бывал в баре. Старик, а водку хлещет, как грузчик. И не пьянеет. Держится крепко, будто вбитый в пол. Правда, третья нога есть — палка. Итальянец тоже заходил. Увидит немца — и вон. Не то что за одним столиком, в одном зале они почти не бывали вместе. Разве только на минуту, на две. Итальянец, тот однажды пулей вылетел.
Случайные совпадения? Никос божился, что нет. Паскуа, бедняга, даже не допил свой херес.
— Представьте себе, — говорит Чаушев, — просто два пассажира несимпатичны друг другу.
— Где симпатия! — встрепенулся Никос. — У Паскуа страх перед Гертнером.
Паскуа — несчастный человек. Все зло от Гертнера, от таких, как он. Никос убежден в этом. Он пробовал завести разговор с горничной. Она тоже боится.
— Я говорю ей: «Ди, ты поступаешь идиотично». Она Дейрдра, а у нас она называется Ди, среди служащего персонала. Я говорю:. «Наркотики, Ди, это тюрьма, это камера, много лет. Ты все отвечай советскому офицеру!» Вы видите, я — союзник.
— Спасибо, — сказал Чаушев.
— Не стоит, подполковник. Я это чувствую как долг. Хочется верить, почти веришь, и что-то мешает…
Профессиональная осторожность, привычка избегать поспешных оценок. И еще опыт, который лукаво нашептывает: с барменами надо держать ухо востро! Ловкачи! Сплошь и рядом именно бармен — главный воротила валютных махинаций, фарцовки.
— Значит, не забыли войну, — сказал Чаушев. — Вы где сражались? Партизан?
— Сначала это была армия, подполковник. Армия генерала Маркоса. Вы слышали?
— Да.
— Пелопоннес, горы?
— Да, читал.
Как же сложилась его судьба? Где обосновался?
— В Гётеборге. Но это не родина. В Грецию мне нельзя. Россия — тоже родина. Я
