с отломанным кончиком. Если и была она, немая улика, она, верно, покоится на морском дне. Но, может быть, он выдаст себя чем-нибудь. Покажет, коли намек достиг цели…
Трость застыла. Кажется, Гертнер крепче стиснул ее, и жилы на руке набухли как будто…
— У меня нет ножа, господин подполковник.
Что-то новое в тоне. Нотка ненависти… Впрочем, все длилось секунду-две.
Может, не следовало… Нет, пусть знает, что мы смотрели в оба глаза в каюте. Что от нас не укрылась и мелочь. А то слишком он самоуверен. Потревожить не мешает…
Чаушев встал.
— Я задержал вас, извините, — сказал он. — Время обеденное. Приятного аппетита.
Гертнер отвесил каждому быстрый, резкий поклон. Стукнул тростью, высказал капитану пожелания. Надо надеяться, наркотики, отвратительная зараза, не найдут больше места на судне.
Пакконен проводил его до двери. Вернулся, подмигнул Чаушеву, фыркнул:
— О-о! Он пожалуется Нильсену! О-о! Очень высокая персона. Я должен падать вниз, на колени.
Пакконен уже отплавал срок, необходимый для пенсии. В любую минуту он может распрощаться с хозяевами «Тасмании», уехать на родину, в финляндский город Оулу, на север. Неплохо в тех местах ходить на лыжах, ловить в порожистых реках лососей.
* * *
Сарто долго бродил один.
Часа два он протолкался на рынке. Попробовал яблоко, угостился красными кислыми ягодами. Записал название — клюква. О, как в России любят кислое! Поразился тому, что рынок вольный, не государственный. Старушка, оказавшаяся учительницей французского языка, сказала: торгуют сами крестьяне, привозят свое, сами назначают цены. Удивительно! Потом Сарто зашел в магазин. Ноги гудели, просили пощады.
Он обошел все пять этажей универмага. Ни одна из продавщиц не подошла, не спросила, что ему угодно. Они не очень-то воспитаны, даже грубят. Почему?
Купил в киоске «Юманите», шагал, помахивая газетой, чуть ли не в нос тыкал прохожим — авось завяжется знакомство. Появилось давно не испытанное желание узнавать, спорить.
Шеф говорил, морской воздух делает чудеса. Э, при чем тут воздух! Редакция, разговор с шефом, дождливый Париж — все это было, кажется, много лет назад. Может быть, дурацкое поручение приснилось ему? Ох, если бы так!
Несмотря на усталость, он принялся за обед с волчьим аппетитом. Лица соседей виднелись как бы в тумане. Аррас и Иветта, злая, быстрая, в звенящем платье, наполовину из металлических колечек и планок, сидели, как всегда, рядом, но отодвинувшись, и друг на друга почти не смотрели. Старичок немец, обычно разговорчивый, сосредоточенно возился с цыпленком. Визави Рудольфа, толстый швейцарец, сказал:
— Гертнера вызвали к капитану. Там сидел русский офицер.
— И чем кончилось?
Толстяк пожал плечами:
— По-моему, он не в духе, все же…
Гертнер ел молча, глядя в тарелку. «До чего мы респектабельны, — подумал Сарто. — Сгораем от любопытства, а развязать язык не решаемся».
Он стремительно расправился с цыпленком, отставил сладкое. Томило давно не испытанное нетерпение. Влетел в бар. Слава богу, еще можно пробиться к Нику. Взобрался на табурет, заказал рюмку шерри.
— Гертнер выскочил, будто из финской бани, — сказал Ник. — Почти час его держал русский.
— Вытянул что-нибудь?
— Потрепал основательно. Вы видели немца? Какое ваше впечатление? Я считаю, знает волк, чью овцу утащил. Он был тут, у меня, после парилки. Хватил два виски, не поперхнулся. Чистых, без содовой.
— Твердый камешек, — сказал Сарто.
— Горничную тоже вызвали. Не зря! Гунвор мне сказала…
Ник ринулся к кофеварке.
— Она сказала, — слышит Сарто, — Дейрдра того и гляди кинется в воду. Вдогонку за итальянцем.
Ник ни на секунду не замедлял работу, бутылки точно сами соскакивали к нему с полок.
— Такие типы, как герр, не исправляются. Я представляю, что он вытворял двадцать пять лет назад.
— Я не представляю.
— Он презирает нас, мосье. Джанкарло не даст мне соврать, наш электрик. Вы, говорит, изменили нам во время войны. Это Гертнер сказал. Он итальянцев особенно ненавидит, мосье. И французов тоже.
— Но при чем наркотики?
Ник дернул плечами. Опрокинул две бутылки сразу над стаканом, поднял в нем ураган длинной кроваво-красной ложкой.
— Э, мосье, есть же виновный! Жулики не убивают себя. Их нарочно не утопишь.
«Пожалуй, логично», — подумал Сарто.
— Война, она не совсем кончилась, мосье.
Однако при чем наркотики?
Сарто не застал войну. То есть почти не застал. Держать оружие не довелось. Жером, старший брат, тот воевал, ушел к партизанам, и Руди запомнил его, обросшего, с трофейным маузером на поясе. Мать выносила ему мешок с провизией. А самое яркое из воспоминаний детства — автоматы, немецкие автоматы, наведенные на отца, на мать. Они долго стояли так, приготовившись к смерти. Командир считал: «Раз, два, три…» Потом опять принимался считать. Руди оцепенел. Еще минута, другая — и он кинулся бы на офицера. Глаза перебегали с утюга на кочергу, на кофейник, на старую дедовскую кофейную мельницу — что потяжелее и поближе… Командир вдруг прокаркал что-то, немцы опустили автоматы, ушли, и один из них крикнул по-французски, что Жером не спрячется, все равно попадется.
Он был молодцом, перехитрил их.
Наркотики и нацизм — что общего? Хотя черт его знает! В наш век нигде нет спасения от политики.
Сарто пошел к себе. Ноги требовали отдыха. Что, если поваляться? Он рывком откинул одеяло, сердито взбил подушку.
Скверно! События идут мимо него…
В графине опять нет воды. Горничная от рук отбилась, пренебрегает своими обязанностями. Да, да, отличный случай завести разговор!
Он вышел в коридор.
На повороте едва не налетел на Арраса. Режиссер, в мохнатом халате, поднял посоловевшие глаза, буркнул извинение.
«На черта вы мне сдались оба, — подумал Сарто. — Вы и ваша прелестная. Целуйтесь, глотайте вместе пилюли, погружайтесь в безумие, сходите вместе с ума — мне наплевать. Тут события поважнее».
Дейрдра хлопотала в бельевой, разбирала простыни, наволочки, прибывшие из стирки, раскладывала по комплектам. Скосила глаза на Сарто, улыбнулась:
— Вам что-нибудь нужно?
— Воды, — бросил он. — Элементарной воды. У вас можно подохнуть от жажды, как в Сахаре.
Улыбка Дейрдры, ее загорелые ноги, щедро оголенные, сейчас раздражают Сарто.
— Одну минутку, мосье! Хорошо?
— Только не дольше.
Она не заставила себя ждать.
— Вы извините, мосье!
— Я понимаю, — говорит Сарто как можно любезнее. — Вы расстроены, мадемуазель.
Она молчит. Переставляет настольные часы, книгу. Смахивает пыль со столика. Выдает сервис с превышением.
— Естественно, мадемуазель. Гибель вашего знакомого…
«Мадемуазель, вы уже вытирали часы. Не надо так жестоко с ними обращаться. Стекло может треснуть».
Вслух он произносит другое:
— Меня, конечно, не касается. Я прошу прощения, мадемуазель. Я просто подумал… У вас неприятности, и если я могу вам помочь советом…
— Мне никто не может помочь…
Вырвалось с отчаянием. Не сдержалась — и теперь раскаивается. Отвернулась,
