иногда морщится, берет красный карандаш. Но переводчиков не стоит строго судить, — им задали аврал, трудились ночами. Надо же было установить, с какой целью итальянец так усердно скупал на каждой стоянке газеты и журналы.
Ни в одной каюте нет такой массы…
Нетрудно было отличить те номера, которые находились в руках итальянца дольше других. Они захватаны, помяты, он складывал их, разворачивал и снова складывал. Переводчики — надо отдать им должное — не ленились. Теперь ясно, что он искал.
Репортаж о полицейских облавах — в Неаполе, в Лиссабоне, в Осло…
Разгромлены явки, открыты тайники, конфискованы десятки килограммов наркотиков. Многочисленные аресты. Но попадаются, главным образом, мелкие агенты — тузы подпольного бизнеса, ловко законспирированные, ускользают.
На чердаке заброшенного дома обнаружен труп. Арестованный участник лиги опознает его. Убит бывший сотоварищ, убит зверски, двенадцать ножевых ран. Очевидно, не оправдал доверия… Газета поместила фотографию. Паскуа, наверно, запомнил это тело, черные пятна крови, простыню, натянутую на лицо…
Табаско!
Вот оно наконец! Название, мучившее Чаушева…
Он сразу вспомнил обложку — рука военного треплет по загривку собаку.
Журнал выходит в Италии. Левый журнал, близкий к компартии. База военно-морской авиации — вот о каком Табаско идет речь.
Небольшой поселок у экватора. Местность низменная, болотистая. Температура круглый год — не ниже восемнадцати, не выше тридцати. Отчаянная глушь, до ближайшего города надо ехать двести километров, сквозь джунгли.
Чаушеву видится маленький одинокий самолет, повисший над океаном. Самолет из рассказов Сент-Экзюпери — о мужественных людях, заброшенных в дебри южноамериканского континента.
Теперь будто чья-то злая и грязная рука накрывает страницы полюбившейся книги, печатает на них черные следы. Те же широты, те же девственные заросли, но вторглись туда иные люди, иные побуждения.
Майору Джеймсу нельзя отказать в храбрости, он восхищает окружающих не только фигурами высшего пилотажа, но и редкой ловкостью в схватке с кайманом. Джеймс садится на спину чудовища и стремительно стягивает ремнем мерзкую крокодилью пасть. И тот же Джеймс в свободный день, напившись, громит хижину рабочего-индейца в поселке при аэродроме. Здесь, на военной базе Табаско, многое дозволяется белому человеку с офицерскими нашивками. Начальство заглядывает сюда редко, а, главное, индеец и не посмеет подать жалобу.
Майор Джеймс — один из инструкторов-американцев. Они присланы сюда, чтобы тренировать местных пилотов на новых машинах, сделанных в Соединенных Штатах. Как в Табаско, так и во всей тропической республике хозяева — янки. Сам президент, окруженный войском телохранителей, — ставленник Вашингтона. Поэтому и вольготно майору Джеймсу и его товарищам. А безобразничает он с тоски, потому что ненавидит этот глухой и нищий край, считает дни, оставшиеся до конца срока, завидует более удачливым, которые делают карьеру в более цивилизованных местах, срывает злость на подчиненных.
Время от времени майор произносит заученные тирады об угрозе коммунизма, будто бы проникшей даже сюда, в джунгли, о священной миссии Америки, об ответственности ее за свободу, за благополучие слаборазвитых стран.
Что действительно угрожает базе Табаско, так это река, протекающая поблизости. В пору ливней она вздувается, и джунгли на десятки миль вокруг превращаются в архипелаг бесчисленных островков, пропитанных водой, как губки. Становится островом и территория базы, осаждаемая стихией. Вода силится прорвать валы, свайные ограждения. На самые опасные, трудные участки бросают индейцев. Изнуренные, полуголодные, они выбиваются из последних сил, а белые надсмотрщики подгоняют их пинками. Наводнение 1967 года, исключительно сильное, унесло пять жизней…
Фотография. Пилоты из местного населения, выстроившиеся перед майором Джеймсом, — на фоне машины марки «Сэйбр». Самолет и в самом деле похож на саблю, легкую, с чуть загнутым концом, для быстрого, коварного удара исподтишка…
«Кроме машин новейших марок в Табаско имеются и старые самолеты, снятые с вооружения, притом различных типов. Некоторые из них могут двигаться с небольшой скоростью над лесом или поверхностью океана и сбрасывать груз, притом не обязательно бомбовый. Человек, в правдивости которого я не позволю себе сомневаться, сказал мне, что в Табаско из глубины джунглей, из Сант-Анхело, где находится каторжная тюрьма, доставляют ящики, похожие на гробы. Эти ящики затем исчезают. Куда?»
Автор не дает готового ответа, он предоставляет читателю поразмыслить. Чаушев рисует себе самолет на бреющем полете над кронами деревьев, над болотом, над бездонными озерками. Выкинуть груз наобум ведь нельзя, надо рассчитать так, чтобы никто никогда, не наткнулся на ящик, похожий на гроб. Старый небесный тихоход применим для этой цели вполне…
«В этой связи уместно напомнить, что власти так называемой «республики» не раз сообщали, откликаясь на запросы об участи арестованных борцов: «бежал из-под стражи и не найден», «скрылся и пропал без вести». Однако друзья свободы имеют твердое основание не доверять заявлениям диктатуры, пытающейся спрятать свои преступления за пологом джунглей».
Чаушев невольно ищет Игрока на иллюстрациях, приложенных к переводу. Может быть, это он повернулся спиной и уходит — к домишкам, рассыпанным вдали, на опушке темного леса…
Что, если Игрок служил в Табаско, бежал… Игрок — дезертир. Да, не лазутчик, не беглый преступник и не политический узник, перехитривший своих стражей, своих палачей, а именно дезертир…
Допустим, так. Тогда понятно, зачем так понадобилось переменить личность, добыть паспорт. События укладываются в логическую связь. Игрок — дезертир. Нет, он не пилот, не бортмеханик, не радист. Парень малообразованный, он, скорее всего, был рядовым солдатом, в аэродромном обслуживании. И верно, не сразу узнал, что творится в Табаско, что за груз в длинных ящиках уносят самолеты.
Гадать можно сколько угодно. Пока что еще нельзя упразднить нелепую, обидную кличку — Игрок.
Неужели мертвый не получит имени?
То, что он искал, листая в своей каюте газеты, журналы разных стран, не помогло ему. Теперь его нет, и кипа печатной продукции, обработанная переводчиками, лежит на полу, никому не нужная, навсегда отделенная от чьих-либо тревог…
А тот, другой?
Гертнер или… Чаушев придвигает лист чистой бумаги, заполняет его кружками, точками, стрелками — знаками своих мыслей.
Гипотеза получает опору.
Он вызывает в памяти все, что видел и услышал на «Тасмании». Мало данных, чертовски мало! Преступника не схватишь. Два человека, в фокусе поиска — Гертнер и горничная.
«Тасмания» близко, за окном мерцают огни на ее мачтах, разноцветные лампочки над кормовой палубой, где площадка для хоккея. Чаушев ощущает дыхание судна.
Стучит тросточкой Гертнер. Ширятся от страха глаза Дейрдры. От непонятного страха. Боится Гертнера?
Следовало спросить ее…
Хватит, надо оторваться от «Тасмании»! Через час — совещание у Костина.
Извольте, товарищ подполковник, высказать ваши выводы и предложения! На основе того, что удалось установить. Обсудим, подумаем, что можно завтра предпринять.
Больше времени не отпущено. Завтра «Тасмания» уходит.
* * *
Жизнь на судне
