*
От здания КПП до ворот порта не больше километра. Но это самая сложная часть пути — что ни день, возникают препятствия. Там ремонт мостовой, тут расположились тюки с хлопком или выстроилась вереница грузовиков — свеженьких, недавно с конвейера. А на переезде, того гляди, застанешь опущенный шлагбаум — и жди, пока протащится бесконечный товарный состав.
«Газик» кружит, огибает пакгаузы, которые в темноте кажутся незнакомыми. Чаушев едет в город, на совещание.
Мысленно он уже там, у Костина, в кабинете на пятом этаже — над пульсирующим перекрестком, над троллейбусами, рассыпающими свой фейерверк.
— Вы у нас основной докладчик сегодня, — скажет Костин.
Пока Чаушев не привык, новый начальник смущал его подобными, явно штатскими выражениями.
Будто на научной конференции…
— Итак, на судне самоубийство, — начинает Чаушев. — Пассажир, покончивший с собой, — будем именовать его пока Игроком, — по-видимому, дезертир. Он бежал с военной базы Табаско… Прошу заметить — имел намерение укрыться в Швеции. Мы знаем, Швеция открыла двери для лиц, не желающих служить под американским командованием.
Очевидно также — Игрок оказался на борту «Тасмании» с поручением от шайки, промышляющей наркотиками, и с грузом зелья. Ему требовался любой ценой паспорт, а шайка нуждалась в пополнении, так как понесла потери. Билет Игрока — до Гамбурга, как и у Гертнера.
Полицейские облавы между тем продолжались.
«Тасмания» — лайнер прогулочный, обслуживает туристов, его маршрут как нельзя более удобен для данной операции. Игроку доверили особо ценный груз, указали тайник в каюте. Сам он новичок на пассажирском лайнере. Об этом свидетельствует хотя бы отвертка, взятая с собой, явно непригодная, слишком грубая. Игрок — человек неопытный, случайный. Он мог быть использован только как подручный. Его не посвятили во все тайны.
Груз должен быть сдан в Стокгольме. Игрок знает это, ему обещано вознаграждение. Он рассчитывает, получив деньги, покончить с опасным бизнесом, поселиться в Швеции. С «Тасмании» он надеется уйти не один, а с горничной, с Дейрдрой Клоски.
Однако на судне имеется человек, который наблюдает за Игроком. Это фигура крупная. Он до поры до времени не обнаруживает себя. Он страхует себя, — ведь снадобье хранится в каюте Игрока.
Наркотики нередко транспортируются поэтапно. У старшего, вероятно, не один адрес. Он проверяет надежность явок. Выносить товар с судна, передавать агентам на берегу — функции подручного. В крайнем случае им можно пожертвовать.
Игроку известно, что законы тайного бизнеса жестокие, что он рискует. Однако ему представляется, что он может распорядиться собой. Но вот перед ним — старший. Возможно, прозвучал пароль — и не на берегу, как полагал Игрок, а на палубе…
Старший, которому Игрок обязан подчиняться. Это Гертнер. Такова, по крайней мере, рабочая гипотеза.
На несколько минут — характеристика Гертнера. Затем — об отношениях между ним и Игроком. Игрок не сдается сразу. Он упрямится, проявляет строптивость, Это беспокоит старшего. Он переходит к угрозам.
Игрок в панике. Ослушаться, бежать? Или выбросить порошки в море? Шайка будет мстить. Гертнер следит за каждым шагом. Он может даже выдать Игрока властям. На ближайшей же остановке… Перед Гертнером Игрок беспомощен. Рушится мечта о свободе, о новой, честной жизни.
Игрок морально надломлен. Он потерпел еще личную неудачу. Положение представляется ему безнадежным.
Таковы, по всем данным, мотивы самоубийства. И если это так, то наркотики в настоящее время находятся на судне. У кого? У Гертнера? У Дейрдры?
Горничная ненадежна. Скорее всего, Гертнер спрятал товар у себя. Да, извлек из тайника в семнадцатой каюте, из дивана, и спрятал в другом месте. Времени было достаточно. С «Тасмании» спустили шлюпки, пассажиры, официантки, горничные, моряки, свободные от вахт, — все на палубах.
Могут задать вопрос, думает Чаушев, почему я не распорядился провести досмотр у Гертнера и у горничной. Считал, что спешить не следует. Тут Костин поддержит, он одобрил тактику. Костин не отрекается от своих установок.
Радиограмма Гертнера подсказала новые возможности.
Надо надеяться, он не подозревает, что текст в наших руках. Пакконен позаботился.
Костин, конечно, огласит депешу. Она — главный предмет обсуждения. А выводы пусть делает Соколов. Он, Чаушев, хлеб у оперативников отнимать не станет. Ему и так попадало от прежнего начальства.
«Много на себя берете», — слышал Чаушев. Однако Соколов — тот не жаловался.
Чаушеву видится Соколов, старый соратник. Вдавился в глубокое кожаное кресло. Сбросил китель, — ему всегда жарко. Веснушки на его лице пылают.
«Нет, — говорит себе Чаушев, — на этот раз я не выходил за пределы пограничной полосы. Теперь Соколов вступает в поиск. Возможно, и милиции найдется дело. Все зависит от того, куда направится Гертнер завтра, на какие пойдет контакты. Ведь если гипотеза верна…»
Завтра двадцатое, В радиограмме есть еще одна цифра — восемнадцать тысяч, которые надо перевести в. Штутгарт…
Если указана дата, необходимо сообщить и время. Восемнадцать часов. А место встречи…
Проблема для нас серьезная. Торговцы отравой не раз пользовались советской территорией для переброски товара, особенно когда Интерпол лишал их других путей. Находили зелье в чемодане с двойным дном, за подкладкой пальто, в поясе, фотоаппарате… Однако опыт у нас небольшой, поскольку эпидемия эта свирепствует, к счастью для нас, за кордоном. И возможно, какую-то часть контрабанды мы упустили.
Все это проносится в мозгу Чаушева со скоростью уличных огней, витрин, вывесок, мелькающих за стеклами машины. Под колесами — гладкий асфальт. Чаушев мечтал о нем, трясясь в портовых проулках, на объездах. Плавное скольжение, казалось ему, поможет поймать еще какую-то мысль…
Однако наступило расслабление. Почему-то представилась карта, огромная карта за креслом Костина. Чаушев покажет на ней маршрут «Тасмании» и — насколько, можно судить по отрывочным данным — обрисует положение дел в шайке Гертнера.
Хватит! Остальное скажет Соколов.
Он произнесет, верно, десяток слов, не больше. Этот человек, вечно сжигаемый внутренним нетерпением, немногословен до крайности, Похоже, самый тяжелый труд для него — говорить.
На совещание, верно, явится первым.
Чаушев не ошибся — застал Костина и Соколова. Кабинет озаряли сполохи троллейбусов — искры вот-вот брызнут в открытое окно. Волна тепла поднимается, с улицы, она еще не остыла, не выстужена ночной прохладой.
Соколов вскочил, пожал руку.
— Радиограмма интересная, — говорит он.
По тону ясно — Соколов согласен с гипотезой, возникшей у пограничников, и составил свой план действий. Спора не предвидится. Чаушев немало поработал с Соколовым, улавливает недосказанное.
— Милиция опаздывает, — бросает Костин, хотя на часах только одна минута двенадцатого.
Майор милиции Денисов, тот не скупится на слово. Еще залезет в дебри…
Но есть слова, думает Чаушев, которые у каждого останутся в уме. Их нет в служебном языке. Нет в донесениях, в приказах. Эти слова — справедливость, возмездие. Между тем перед всеми в этом кабинете, а затем и перед многими другими
