следовало брать. Скверно получилось. Теперь она виновата перед покойником.
— Спрячьте получше, — просил он. — Кроме вас, мне некого попросить.
Не могла она не взять. Словно чуяла — последняя воля обреченного. Она бы отправила письмо, непременно отправила, если бы не Гертнер.
Он поднял ее с постели. Правда, она не спала, молилась. Сигнал тревоги, взбудораживший судно, для нее не отзвучал, он все еще не давал ей уснуть. Человек за бортом! Человек, которого она так и не поняла. Странный человек в какой-то чужой роли. Пассажир чужой каюты, чужого класса.
Гертнер прервал ее молитву.
Почему она отдала ему письмо? Разве это так рискованно — отыскать на берегу почтовый ящик, в каком-нибудь безлюдном переулке? Сунуть конверт… Никто бы не заметил.
Она задрожала почему-то, как только раздался его сиплый, сдавленный старческий тенорок. Он старался не шуметь. Она влезла в халатик, поправила волосы, а он ждал за занавеской и сипел.
Перед ним можно было стоять голой — он, наверно, все равно не обратил бы внимания. Он смотрел куда-то сквозь нее. С ним была неразлучная тросточка, он слегка царапал ею, словно искал ее ногу.
— Мисс Клоски, я сожалею…
Она охнула — тросточка нащупала ее ногу.
— Прошу прощения, мисс Клоски. — Он отнял трость, потом приблизил, провел медным наконечником по пальцам ноги.
— Что вам угодно? — спросила она.
— Вас предупредить, мисс Клоски. Ваш знакомый… Он есть криминелль, ферштеен зи? — Гертнер сбился с английского и рассердился, — Вы смеетесь?
Нет, у нее просто дергались щеки от странной, трусливой дрожи.
— Шуток никаких нет, — произнес Гертнер.
Все, что погибший дал ей, доверил, рассказал, должно принадлежать ему — Гертнеру. Он советует быть благоразумной, тогда она не будет втянута в расследование, не будет иметь дела с полицией. Это он ей обещает. В противном случае возможны неприятности.
Ей стало страшно. Ее арестуют. Она не успеет дойти до почтового ящика. За спиной вырастают полицейские. У нее в руках письмо. Зачем она согласилась?!. Она даже не знает, что там, в письме. Все равно письмо обличает ее, связывает ее с Антонио. Да, надо избавиться…
Она подняла подушку. Вдруг письмо исчезло! Привычный мир колебался, раскалывался, ее обступили какие-то неясные, враждебные силы.
Гертнер вложил письмо в боковой карман, опустил и разгладил клапан. Потом его сухая, оплетенная жилами рука поднялась к внутреннему карману. И тут произошло то, чего Дейрдра меньше всего ожидала. Он протянул ей деньги.
Теперь она вспоминает это со стыдом. Очевидно, еще действовал какой-то гипноз. Но Гертнер, заплативший деньги, стал другим. Что-то, смертельно пугавшее ее, рассеялось.
Значит, Гертнер не имел права…
Для чего он дал деньги? Ясно же, чтобы купить ее! И письмо он купил зачем-то, купил для себя. А она продала то, что принадлежит мертвому.
Два дня Дейрдра терзала себя, искала выход. И вот, оказывается, Гертнера действительно нечего бояться.
Теперь никто не отзывается плохо об Антонио. Все — и команда и пассажиры — жалеют его. А бармен Никос тот прямо говорит: в смерти Антонио виноват Гертнер.
Француз — тот зря суется. Чем он может помочь?
Э, спасать себя надо самой! Она достала из-под матраца деньги, положила в карман передника. Пересилив робость, постучалась в каюту Гертнера.
Она вошла в каюту первого класса без пылесоса, без тряпки, без кувшина с питьевой водой, без стандартной улыбки на лице. Но все слова, которые она приготовила, тотчас улетучились, она смогла только достать деньги и положить на кровать.
Гертнер встал, с грохотом отбросив кресло.
Дейрдра избегала его взгляда.
— Письмо, сэр! — произнесла она.
Все уладилось неожиданно быстро. Скрипнула дверца платяного шкафа. Он нагнулся, отодвинул что-то.
— Идиотка, — услышала она.
Только это различила она в сердитом шепоте. Он словно отделился от его тщедушной фигуры, этот шепот. Висел в воздухе, в полумраке, забивал уши, оглушал ее. Или, может быть, она теряла слух от волнения.
Сухие, холодные пальцы Гертнера тыкались ей в живот, в грудь. Она не сразу сообразила. Она подумала, что он выталкивает ее, и хотела сказать, что не уйдет, позовет людей. Но голоса не стало. А он прижал руку с конвертом к самому ее подбородку.
Она вбежала к себе, бросила письмо на столик — оно жгло ее. Заперла дверь. Вдруг передумает, явится. Ее всю трясло. Сняла с полки чемодан, открыла. Нет, не сюда…
Что ей вообразилось? Обыск в каюте? Ей казалось — надо найти самое надежное место, где никому и в голову не придет рыться, и тогда она спасена. Тогда, как бы ни повернулась эта история с Антонио, чем бы ни кончилась, она ни при чем. Она в стороне. Остается только отправить письмо.
Грешно не выполнить волю покойного…
Она выпила успокоительное. Стало немного легче. Что же написал Антонио? Конечно же, старик прочел. Значит, и ей можно. Конверт лежал за зеркалом, она достала его. Гертнер прорезал аккуратно, ровно, хоть и не терпелось ему, наверно…
«Дорогая сестра!
Мы больше не увидимся. Боже, покарай всех злодеев! Я хотел начать новую жизнь, но мне помешали. Из одного змеиного гнезда я попал в другое. Я на краю бездны, все надежды рухнули. Клянусь тебе именем нашей матери, я ни в чем не виноват.
Твой несчастный брат Альдо».
Почерк крупный, неровный, почти детский. Может, и правда невинная душа! Дейрдра слышала от кого-то — хорошие люди пишут без закорючек и не мельчат…
Да, она отправит письмо. В другом конверте. Сама проставит адрес. Это не опасно. Вообще, письмо ни для кого не опасное. Ничуть не удивительно, что немец отдал сразу, без скандала. Антонио не назвал своих врагов. Почему?
«Чтобы не впутать нас, — сказала себе Дейрдра. — Меня и сестру».
Нет, Альдо, Альдо, а не Антонио…
Да, он чистая душа. Сделал так, чтобы никто не пострадал из-за него… Понятно, почему немец так охотно отдал письмо. Убедился, что ничего страшного нет, и отдал.
Дейрдра преисполнилась благодарности. Слава богу, все обошлось как будто…
Однако очень скоро тревоги нахлынули снова. Нельзя ей сохранить свою тайну для себя.
Гунвор прямо сказала ей:
— Ты, дорогая, на примете. Исповеди тебе не миновать. Ты и с итальянцем имела какие-то дела, и с Гертнером. Зачем он заходил к тебе ночью? Мы же не слепые. Ну, повалялась в чужих постелях, так это еще с полбеды. Ступай-ка сама к капитану.
Она грубовата, Гунвор. Зато с ней просто.
— Мне страшно, — призналась Дейрдра.
— Не пойдешь — хуже будет, — отрезала норвежка. — Ник считает, ты выгораживаешь нациста. И другие считают. Мне твое поведение тоже не нравится. Они долго беседовали в бельевой.
* *
