И тотчас же Пакконен, словно очнувшись, ударил ладонью по столику:
— Спокойно, мисс Клоски!
Чаушев сказал, помолчав:
— Вы сегодня более откровенны, мисс. Я очень рад. И я думаю, это для вас лучше.
Он обернулся к капитану. Тот пробурчал нечто нечленораздельное. Должно быть, согласился.
Что еще выяснил Чаушев? Дальнейшие вопросы были легче, и Дейрдра ободрилась, вышла из оцепенения. Отвечала с некоторым удивлением: мол, что за дело офицеру до того, где вырос Паскуа, какое у него образование, правильно ли говорят по-испански.
Отец — парикмахер в маленьком городишке, среди джунглей. Местность сырая, масса змей. Образование небольшое, не очень грамотен.
Бывал ли где-нибудь, кроме родного городка? Дейрдра не знает. Но Неаполь поразил его. Чем? Громадностью, оживлением, магазинами. Верно, раньше не бывал в больших городах. Вообще необычный пассажир для первого класса.
Чаушев так и сказал. При этом складывалась другая мысль, но он слишком устал, чтобы выразить вслух. Да, белая ворона в стае. И Дейрдра не могла не почувствовать это. С ним проще было найти общий язык. Но он был непонятен ей. Пугающе непонятен.
«Поднимите же голову, мисс Клоски! — произнес Чаушев мысленно. — Побольше смелости в жизни!»
— Сегодня она немножко другая, — проговорил Пакконен, когда она тихо, плотно закрыла за собой дверь. — Она болтает меньше глупостей.
Что же выяснилось в итоге? Игрок не ведал беды, она обозначилась, обрела плоть и кровь на хоккейной площадке. Что он услышал от Гертнера? Сперва немец обнаружил себя, дал понять, что Паскуа не один и воли ему не дано. И наконец последняя встреча… Игрок сообразил, что он в ловушке. В самом деле, ведь нелегальный груз у него в каюте. И значит, он в руках у Гертнера. Выхода нет. Сбежать? Найдут, отомстят. Выбросить зелье за борт? Тоже измена.
Другой человек, более опытный, тертый калач, не сдался бы, попытался бы бороться. А его сломило. Один, без друзей…
Гертнер уверен в себе. Видимо, он считает, что Дейрдра не опасна. Почему? Вот это пока неясно. Каким-то образом он обезвредил ее.
Гипотеза, пока только гипотеза…
Пакконен встает, потягивается — он, кажется, заполняет всю каюту.
— Пора, я думаю, покушать.
Стук в дверь.
* * *
— Моя мать в Лейпциге.
— А вы? — спросил Чаушев.
— В Бонне.
Долговязый, рыжеватый юноша. Большие серые глаза, спокойные, чуть иронические. Его не вызывали. Пришел сам.
— Мой отец выбрал Запад. — Он пожимает плечами. — Я был маленький тогда. Отец бросил мою мать, сестру…
— Вы учитесь?
Ганс Фробек — студент. Специальность — Древний Рим.
— Очень далеко от нас, не правда ли?
В тоне что-то вроде вызова. Мол, вы вообразите, что я какой-нибудь книжный червь!
— Так вы узнали Гертнера?
— Еще бы!
Один из самых оголтелых. Из тех, что спят и во сне видят нового Гитлера.
— Я узнал его еще в Неаполе, когда садились… Стучит палкой. Актер! Он и на митингах так — с палочкой. Корчит из себя ветерана.
Среди оголтелых он важная шишка. На сборищах появляется не иначе, как под охраной. Если не полиция его бережет, то молодчики в штатском. Барон Гертнер! Впрочем, дело не в титуле. Ворочает большими деньгами, финансирует свою братию. Родовые замки… В одном из них, слышно, ведутся какие-то изыскания. Зять Гертнера, химик, набрал там штат служащих…
— К студентам не суется, трусит барон… Кто-кто, а мы ему не солдаты…
Очень самоуверенное заявление. Дескать, мы — студенты, главная сила, способная противостоять реваншистам. Однако вступать в дискуссию некогда.
— Мне неясно, однако. — сказал Чаушев, — почему вы только сейчас решили нам помочь?
Он переводит взгляд на Пакконена. Тот кивает. Да, капитана занимает тот же вопрос.
— Мне надо было сопоставить факты.
Пока он ощущал одни импульсы, он не считал себя вправе… Пусть Гертнер и его банда апеллируют к инстинктам. Европу спасет только разум.
Студент достает бумажник, извлекает визитную карточку. Под именам и фамилией — множество комитетов, ассоциаций, мелким шрифтом. Чаушев благодарит. Но нет времени знакомиться с многообразной и, очевидно, бурной общественной деятельностью молодого человека.
Ему же хотелось поделиться своими теориями студенческой революции, небывалой в мире, но, по мнению Ганса, неизбежной. И он не сразу перешел к событиям на «Тасмании».
Самоубийство, затем присутствие наркотиков. Контакты Гертнера и итальянца. Таинственные химические опыты в замке. Вот факты, которые Ганс сопоставлял в своем уме. Вспоминается еще один эпизод, быть может важный. Сразу же после трагедии Гертнеру зачем-то понадобилось дать радиограмму.
— Тогда я не обратил особого внимания… Гертнер прибежал, когда мисс уже заканчивала дежурство. Она не хотела брать, он настаивал, повышал голос. Мисс советовала ему подождать до завтра и дать телеграмму из города, — ведь на стоянке рация выключается. Гертнер окончательно вышел из себя. Он кричал, что у русских телеграф работает скверно, а депеша срочная.
— Так и не взяли? — спросил Чаушев.
— Не знаю. Я ушел, раз прием прекратили. Я пассажир третьего класса.
Он иронически прищурился. Он подчиняется правилам, и в верхних апартаментах теплохода без нужды не задерживается.
— Я вас понимаю, — сказал Чаушев.
Студент откланялся, пожелав успеха.
— Хорошо бы проверить, — вздохнул Чаушев. — Отправил или не отправил?
Задача щекотливая. Частная корреспонденция. Захочет ли капитан брать, на себя ответственность? Пакконен сплел свои пальцы, расплел.
— Риск — дело благородное, — произнес он. — Такие обстоятельства, что…
Он вызвал радиста.
Да, депешу приняли — ввиду крайней срочности. И оттого, что пассажир скандалил, грозил жаловаться.
В 23 часа 35 минут — через час с небольшим после того, как исчез Игрок, — радист отстукал:
«Кельн, Трудельштрассе, 82, Райн — Бауверк, Шмиттлеру. Приготовьте отчет. Переведите в Штутгарт восемнадцать тысяч. Поздравьте Мицци с двадцатилетием. Гертнер».
Текст как будто невинный. Но почему Гертнер не мог повременить с этим? Почему не мог доверить нашему телеграфу? Возможно, там, у Шмиттлера, имеется ключ к этим словам.
Кстати, завтра двадцатое…
* * *
Порт, погруженный в вечернюю темноту, заглядывает в кабинет Чаушева десятками выжидающих электрических глаз.
Одни неподвижны, другие — на кранах, на их натруженных шеях — мельтешат за окном, словно силятся получше увидеть, чем занят начальник КПП. Плавят, разбрызгивают налет холодной сырости, затянувший стекло.
Только что сообщили: обнаружен утопленник. Нашли рыбаки. По всем признакам — он, Игрок.
Вычеркнуть бы, убрать из всех донесений, забыть эту кличку — Игрок! Играли другие, играли крупно, а он, верно, был пешкой… Но как назвать его? Паспорт у него был чужой, вероятно. Он пока без имени.
Страницы, лежащие на столе, заполненные плотной машинописью, читаются как-то иначе. Тень смерти легла на них. Стосвечовая лампа пылает в кабинете, но она не может согнать эту тень.
Переводы с итальянского, с английского. Стиль шероховат — Чаушев
